"Тюленья шкура"

      Ливай живёт в таком темпе уже лет семь. Раз в три дня, на маленькой, видавшей виды яхте, выходит в море, проверяет ловушки и сети. Когда в ловушках есть раки, доходы увеличиваются, ведь их можно продать дороже, чем рыбу. Но в последний месяц ловушки остаются пустыми.       Через раз с Ливаем на промысел выходит и шумная Ханджи Зоэ, кое-где подсобить, да и просто составить компанию. Мужчина даже удивляется, как это только её вопли не распугивают всю рыбу к чертям собачьим. Ей самой вся эта возня с ловлей не сдалась вообще, у неё ведь есть своя стабильная работа в маленькой городской аптеке. Только вот болеет эта женщина морем, да легендами про его обитателей. Это помимо прочих её увлечений, которых у неё, казалось бы, тысяча, и сменяют они друг друга, словно калейдоскоп.       У Ливая же увлечений не так уж и много. Среди них есть старая, потрёпанная гитара, оставшаяся ему от Фарлана и Изабель. Иногда, выходя на промысел с Ханджи, он берёт её с собой, и тихонько играет что-нибудь из жанра рока, а эта безумная очкастая поёт своим нестройным голосом. Ещё бы складно, в ноты пела, но она в это всю себя вкладывает, а Ливаю такое нравится. Ханджи часто смеётся, что пора бы подарить Ливаю новую гитару, вместо этой, пошарпанной от времени, с дурацкими надписями в духе «братишка, не кисни», солнышками и сердечками. Она не знает, что дарителей этого инструмента забрал шторм, и больше Ливаю хранить нечего. Поэтому он отказывает раз за разом, иногда матерится, что как же его достала эта ебанутая женщина, но та не обижается.       Сегодня Ливай тихонько наигрывает мелодию песни Smoke On The Water, а Зоэ подпевает, не открывая рта. На её голове красуется вязаная красная шапка, которую Ливай приметил у берега на песке. Очкастая безумица ещё припомнила, что если ты находишь у берега красную шапку, это значит, что тобой заинтересовался селки, человек-тюлень. Ливай в ответ только тяжело вздохнул, закатив глаза, а Ханджи, с радостным «ну, не хочешь – как хочешь, ты же увидел первым», подхватила шапку, отряхнула её от песка, да и натянула на самые уши.       – Ну, что, – говорит мужчина, откладывая гитару в старый чехол, – будем проверять ловушки сегодня? Ставлю ржавый пенни на то, что там ничего нет.       – Да поставь ты хоть свою ирландскую родословную, – смеётся Ханджи, которая, вообще-то, шотландка, – давай проверим!       – Шотландцы… – нарочито презрительно цокает языком Ливай, поднимаясь на ноги.       Из всех шести ловушек, три оказываются заполнены агрессивными усатыми раками, с глянцевыми панцирями. Твари щёлкают клешнями, когда Ливай перекидывает их в деревянный ящик, а затем заново переустанавливает ловушки. В двух остальных тоже ворочается по парочке раков, которых Ливай всё же решает выпустить обратно. Улов и так подозрительно хорош. Настолько хорош, что на шестую ловушку мужчина решает забить. Ханджи хохочет, что Ливай понравился селки, поэтому раков так много. Ливай привычно огрызается в ответ, что такие мудаки, как он, никому не нравятся. Уж тем более, каким-то несуществующим тварям из сказок.       После того, как они вдвоём проверили первую сеть, вытащив оттуда три крупные рыбины, Ханджи пристраивается возле кормы, устремив взгляд вдаль, и задумчиво жуёт тосты, которые приготовил Ливай, запивая их тёплым чаем из термоса. Ливай стоит, облокотившись на штурвал, и слушает плеск волн об борт яхты, прикрыв глаза.       Вытаскивать вторую сеть почему-то оказывается тяжело, и к Ливаю тут же подбегает Ханджи, голыми руками хватаясь за мокрые верёвки, опутанные водорослями.       – Ничего себе! – восклицает она. – Что это ты поймал, старый ирландский чёрт?!       – Заткнись и тащи, дурная женщина! – шипит Ливай.       В запутавшейся сети полно водорослей и мелкой рыбы. Но Ливай слышит чей-то надрывный, захлёбывающийся кашель, и с его губ срывается «дерьмо», когда он без раздумий хватается за нож, пропарывая верёвки, с которых мелкими брызгами летит солёная морская вода. Ханджи ахает, помогая распутать остатки разрезанной сети. На донельзя странную парочку смотрят бирюзовые глаза мальчишки, которому на вид и восемнадцати не дашь, он дрожит и стучит зубами, прижимая к себе какой-то тёмный свёрток.       – Селки! – истерично восклицает Ханджи. – Ливай, я тебе говорила!       – Заткнись, очкастая! – бросает через плечо Ливай, подрываясь за большим полотенцем, в которое тут же кутает совершенно голого подростка, чьи губы моментально синеют от холодного ветра.       Ханджи кидается в каюту и тащит оттуда тёплое одеяло, которое набрасывает прямо поверх полотенца, ещё больше закутывая «улов». Мальчишка пытается ухватить замёрзшими руками ткань, буквально сворачиваясь в клубок, и зубы его продолжают стучать. Ливай тяжело вздыхает, подхватывая «селки» на руки, и тащит в каюту, усаживая на пустой деревянный ящик. Отыскав пару штанов, тёплый свитер и старые сапоги, Ливай кидает это всё рядом с мальчишкой.       – Одеться сможешь? – спрашивает мужчина, хмуря брови и нарочно избегая пронзительного взгляда бирюзовых глаз.       «Селки» утвердительно кивает. Ливай снова тяжело вздыхает, цокает языком и выходит из тёплой каюты, закрывая дверь. Ханджи мельтешит на палубе, выкидывая водоросли за борт.       – Что это, блять, такое, – выдавливает из себя мужчина, оседая на палубу. Произошедшее просто выбило из колеи.       – Веришь, я сама не знаю, – осоловело отзывается очкастая, заламывая тонкие пальцы. – Может, и вправду селки, как думаешь?       – Ничего я не думаю, полоумная, – ворчит Ливай, устало откидывая влажные пряди чёрных волос со лба.       Минут через пятнадцать дверь каюты приоткрывается, и оттуда выглядывает лохматая голова. Ханджи машет термосом, подзывая к себе, и подросток выходит из каюты, осторожно закрывая за собой дверь. Он всё ещё кутается в одеяло, но уже не похож на того бледного утопленника, которого они вдвоём вытащили из солёных волн моря. Пока Ханджи вручает мальчишке всё ещё тёплый чай, Ливай собирает остатки разрезанной сети в кучу. Это дерьмо уже ни на что не годится. Ещё Ливай успевает подметить, что мальчишка такого же роста, как и Ханджи, которая без умолку что-то тараторит, но её речь для Ливая сливается в сплошной бессвязный поток.       – Спасибо, – звучит чуть дрожащий голос спасённого, который уже успел отхлебнуть чай. В его английском точно нет ирландского акцента.       – Как тебя зовут, «селки»? – язвительно спрашивает мужчина, раздражённо пиная сапогом кучу бесполезных теперь верёвок.       – Что? – как-то отвлечённо отзывается подросток, чьи пальцы крепко сжимают крышку термоса с чаем. – А, я Эрен.       – И как ты оказался в моих сетях, Эрен? – Ливай скрещивает руки на груди, пристально разглядывая подростка.       Лицо Эрена искажается в жалобной гримасе. Он переводит взгляд с Ливая на Ханджи, потом снова смотрит на мужчину, закусив нижнюю губу. Подсохшие волосы подростка треплет холодный ветер.       – Я… больше ничего не помню, – наконец срывается с дрожащих губ Эрена, а его бездонные глаза словно заглядывают Ливаю прямо в душу.       – Что за чёрт… – шепчет Ливай, закрывая глаза обветренной рукой. – Что за чёрт, грёбаный ты селки.       Ханджи истерично хихикает, хлопая себя по бедру.