нам суждено быть вместе. но не в этом мире, не в этом месте

Глубоко вдохнув морской солоноватый воздух, Томас открыл глаза. Всё, что можно было заметить на горизонте, — чистое голубое небо без облаков и отсутствие каких-либо признаков или предпосылок появления разведывательного берга ПОРОКа. Совсем ненадолго представился шанс расслабиться, на секунды забыть о смертельной гонке, о преследующем их вечном напряжении и страхе быть пойманными. Парень расположился на открытой крыше одного из самых высоких домов в округе. Это место удачно служило постом наблюдения, предоставляя широкий обзор на местность и шанс вовремя предупредить остальных об опасности. С недавних пор смотровая площадка очень полюбилась брюнету. Здесь, на высоте птичьего полета, становилось легче. Насущные проблемы уходили на второй план, а свежий кислород разбавлял концентрацию проблем в голове. Никто не беспокоил молодого человека. Его единственные неизменные спутники — это холод металлических прутьев ограждения под ладонями, скрип старых досок после лёгких шагов, крики летавших неподалеку чаек и густой, тёмно-зелёный старик плющ, долгие годы воевавший со стихией. И теперь, стойко выдержав все испытания и пережив Судный день, он, наконец, достиг своей вершины, не оставив и кусочка свободного пространства. Одного взгляда на это маленькое, но стойкое растеньице Томасу хватит, чтобы его мысли, совершив тройное сальто, улетели в совершенно другом направлении. Воспоминания о Лабиринте испуганно притаились где-то в самом дальнем углу сознания. Эта эпоха его жизни осталась в далёком прошлом, приглушённая комом новых трудностей, появлявшихся каждый день. Парню не верилось, что всё это когда-то действительно было и происходило именно с ним. Пусть и напоминание о тех днях постоянно маячило перед глазами. Томас недавно с ужасом осознал, что отдал бы всё, лишь бы вернуться в Глэйд и жить там до скончания веков. Тысяча ночей с гриверами ему казалась милее, чем одна здесь. Нематериальные железные прутья его собственной клетки давили, душили, заставляя мучительно погибать без шанса на спасение. Звонкий заливистый смех, сравнимый с трелью колокольчиков, послышался где-то внизу. Сердце брюнета встрепенулось, словно пленённая птичка вырвалась на свободу и увидела свой родной край. Томас мгновенно отыскал источник звука, который только что разрушил стены его темницы. Но лишь за тем, чтобы потом возвести двойной слой новых. Родная счастливая улыбка сияет на прекрасном лице. Улыбка, адресованная не ему. Ньют, расслабленно, почти небрежно облокотившись на камень, чинит очередную деталь их проржавевшего судна. Его быстрые, лёгкие движения невольно притягивают восхищённое внимание. К великому сожалению, не только Томаса. Непозволительно близко, почти касаясь чужого бедра, рядом с ним сидит какая-то девчонка и что-то ему увлечённо рассказывает. Слова раздражающе непрерывно вылетают из её рта, а блондин лишь улыбается и внимательно слушает. В груди неприятно защипало. Похоже, птичке перерезали горло, и она больше никогда не будет петь. Томас не может дать определение происходящему. Или, возможно, просто не хочет в этом копаться. Взгляд брюнета скользит по идеальной фигуре. Ньют словно высечен из мрамора: весь такой тонкий, аккуратный, изящный. Красивый. До невозможности. Рукава его рубашки засучены до локтей. А смотровая площадка в эту секунду, как назло, идеально подходит для разглядывания тонких запястий и длинных пальцев. Томас сглатывает тугой комок, когда замечает сетку выпирающих синеватых вен, и наблюдает, как перекатываются мышцы под тонкой кожей. Его вроде даже и отпускает. Получается забыть о наглой девчонке. Ровно до того момента, пока она, будто бы непроизвольно, прикасается к руке блондина, а тёмные глаза, пленящие Томаса, встречаются с чужими. Точка невозврата пройдена давно. Железо внутри закипает и выливается за край котла, обжигая живую плоть изнутри. Парень не обращает внимания. Больше нет. Привыкание — страшное слово. Он с мазохистским удовольствием смотрит на эту картину и не может отвести глаза. Ладони сильнее сжимают перила, после чего на коже обязательно останутся вмятины и фиолетовые следы. Если бы брюнет обладал супергеройской силой, давно бы вырвал с корнем металлические прутья. Челюсти неестественно туго сжались, зубы начинает ломить. Кончики пальцев покалывают. То ли от того, что хочется выкинуть эту девушку в море, то ли потому, что до дрожи хочется прикоснуться к нему также. Хочется иметь на это право. Он отворачивается и уходит к противоположному концу крыши, присаживаясь на холодный бетон и свешивая ноги в пустоту. Уходит от собственного проклятия подальше, насколько это вообще возможно. Очередная пустая мысль назойливо сверлит черепную коробку. Вот бы сейчас сильный порыв ветра скинул это бренное тело в пучину жестоких морских волн, которые бы приютили и похоронили на своем дне неприкаянную заблудшую душу. Но так не бывает. Да и нельзя самому. Он обещал Алби, что вытащит всех. Чаку, что найдет его родителей. Уинстону, что спасет оставшихся. А Минхо… Минхо не хотел участи подопытной мыши в ПОРОКе. И Томас обещал… Слишком много обещаний. Жаль, что понял он это так поздно. Оживленные разговоры внизу, крики птиц, стук инструментов — всё это погружается под воду. Оказывается за пределами вакуума, в котором сейчас находится Томас. Что будет, согласно законам физики, с сосудом, если внутри него разрастается такая же бездна пустоты? Органы смещаются и превращаются в маленький сжатый комочек. В груди осталась лишь чёрная дыра. И нет ей конца и края. Лёгкий бриз листает бесконечный список мыслей. Но в итоге, как по замкнутому кругу, всё снова и снова приходит к началу. К нему. О да. С какого момента отсчитывать полное поражение Томаса перед взглядом этих затягивающих в бездну карих глаз и обезоруживающей улыбкой? Когда Ньют поселился в его голове? С первой их встречи. Несомненно. А может и раньше. Кто ж знает, что было до… В любом случае блондин завоевал место в душе Томаса, почти не прикладывая к этому никаких усилий. Так бывает. Люди влюбляются. Но проблема в том, что с каждым днём это место расширяется, поглощая всё больше территории. И что будет, когда Ньют полностью и бесповоротно заберет чужое исстрадавшееся сердце на золотом подносе, никто не знает. Томас его ненавидит. Не второго лидера глэйдеров, а своё сердце. Бегун ненавидит то, какую власть оно имеет над ним. Эти чувства противоестественные, неправильные, совершенно ненужные и лишние, неразделенные. Они мешают, сбивают с толку, не поддаются никакому объяснению и логике. Сколько раз он приказывал себе перестать обращать внимание, сколько раз повторял «забудь», «отпусти». Вся его жизнь основана на принятии решений, которые подчас должны быть хладнокровными, присущими истинному лидеру, который думает головой. Но сердце сильнее головы, оно делает его слабым, уязвлённым. Конечно, глупо ассоциировать своё поведение с жизненно важным полым красным мешком, ведь именно мозг подает сигналы к действию, но все мы привыкли, что за чувства отвечает сердце, что душа располагается именно в области грудной клетки. Поэтому сейчас оно достойно ненависти. Все попытки стать лучше испорчены. Все дилеммы о том, что «это пройдёт, нужно лишь подождать», «это не настоящая любовь, потому что в этом мире ей нет места», жестоко перечёркнуты. Как эгоистично, сердце… Потому что ты знаешь, что сейчас это ему не нужно и всё равно продолжаешь подкладывать одну и ту же свинью. Ты — единственная вещь, которую он не может контролировать. И Томас ненавидит это. Что ему остаётся? Лишь скрывать (отнюдь не трусливо) свою испорченную любовь и зарывать её глубоко-глубоко. А что было бы, если… Нет. Брюнет боится даже думать об этом. Как он это делает? Молчит. И смотрит. Парень чувствует себя маньяком, вором, когда украдкой срисовывает, запоминает взгляды этих лучистых глаз, впитывает каждое слово, ловит малейшую улыбку, сверкающую ярче всех драгоценностей мира. Взгляды и улыбки ему не принадлежащие. Ньют вдохновляет, и даже не догадывается об этом. Он заставляет Томаса просыпаться по утрам и жить дальше. Возможно, не жить — существовать, но тем не менее… Блондин словно олицетворяет счастливую несбыточную мечту. Он недосягаем. Как далёкий космос и самая желаемая награда. Только вот что бы брюнет ни делал, этого будет недостаточно для её получения. Ньют идеален, что невозможно для человека в принципе. Но это чистая правда. Каждая и даже каждый смотрят на него. Юноша притягивает и располагает к себе. Томаса же сторонятся, частенько избегают. Перед ним «трепещут». Его боятся. Он неприступен, закрыт, недоступен. Он для них слишком высокая планка. А Ньют слишком для него. Как всё живое тянется к Солнцу, так тянутся люди к светловолосому. И Томас в первых рядах. Противоположности или две стороны одной монеты, которые идеально дополняют друг друга и составляют единое целое? Время для ответа ещё не пришло.

* * *

Этот день должен быть обычным. Точно таким же, как десятки обычных дней до этого, в которых не будет его. И теперь это неудивительно. Ньют участвует в восстановительных работах, он сильно занят и за день выматывается настолько, что к вечеру ему лишь бы ноги до кровати дотащить. Томас понимал. Томас вроде бы и чувствовал, как они отдаляются, но не делал ничего, чтобы как-то исправить ситуацию, потому что считал, что не имеет права быть таким эгоистичным. Это не Лабиринт, где он мог спокойно, без зазрения совести утащить Ньюта в лес вечером после отбоя и говорить с ним наедине обо всём на свете, пока глаза не начнут слипаться. Сейчас брюнет был благодарен и за те редкие «привет», «спокойной ночи», когда они виделись перед сном, ведь утром светловолосый парень всегда уходил раньше. Томас был благодарен, но ему этого катастрофически мало. Казалось бы, он должен быть рад, что взаимодействие с предметом его воздыхания практически сошло на «нет», соответственно чувства должны исчезнуть. Но всё зашло слишком далеко. Благодарность не запрещала неимоверно скучать. До раздирающей боли в грудной клетке и слезящихся глаз. Ведь одно-единственное слово Ньюта, брошенное в сторону брюнета, заряжало хорошим настроением на весь день, хотелось парить в чёртовых облаках, будто в какой-нибудь сопливой романтической сказке. Всё по расписанию. С утра помощь Фраю на кухне. Единогласно, это одно из самых уютных мест в лагере Правой Руки. Отсюда всегда пахнет чем-нибудь вкусным, царит приятная дружеская атмосфера, поэтому даже у самого заядлого пессимиста настрой улучшается в считанные секунды. Но в последнее время Томас стал замечать, что его помощь в ремонте столов и мытье тарелок повару не особо-то и требовалась. Вот и сегодня, когда он появился в столовой, его взгляд тут же упал на Бренду, которая мило беседовала с Фрайпаном, искренне улыбаясь. Бегун мысленно поставил ещё один «плюсик» своим догадкам. Он был рад за друзей, правда. Зависти здесь совершенно не было места. Приятели со времен Глэйда, фактически ставшие ему братьями, новые знакомые из Жаровни — все они замечательные люди, с которыми Томас прошёл через радости и печали, и все они, как никто другой, заслуживали спокойствия и отдыха, заслуживали счастья. На всякий случай уточнив, может ли он быть полезным, и получив отрицательный ответ, парень решил было наведаться к Хорхе, но по дороге его перехватил Винс. Томас знал, что лидеру сопротивления тяжело. Тяжелее, чем должно быть. Один человек, а ведёт за собой такую толпу. Он взвалил на свои плечи огромную ответственность и до некоторого момента успешно нёс её, не сгибаясь, не спотыкаясь о жизненные преграды и не попадая в ловушку обстоятельств. Пока не потерял опору под ногами. Она исчезла неожиданно, когда никто не ожидал. Без своей Мэри мужчина, словно лодка, попавшая в шторм: кидает её из стороны в сторону, от одного берега к другому, а причалить не может. И всё, что остаётся, — ждать милости богов или крушения. Винсу не нужны сочувствующие взгляды и жалостливые слова. Он нуждался в поддержке, как в кислороде. Иначе лидер станет частью толпы. Томас очень хорошо научился читать людей, всеми силами пытаясь помочь каждому, и в данной ситуации он как раз мог. Винс видел в нём себя и по праву разделял с ним свои обязанности, общаясь с брюнетом на равных. Эта дерьмовая жизнь превратила молодого парня в зрелого мужчину, строящего стратегические планы по щелчку пальцев, она наделила его личным горьким опытом, который глубокими ранами навсегда останется на сердце. Томас терпеливо выслушал некий отчёт о проделанной работе и планы на ближайшее будущее, а затем внёс свои предложения, советы по укреплению защиты и маскировке их временного убежища. Винс засиял на глазах. Только выполняя свою любимую работу, он чувствовал себя нужным, полезным, ощущал, что является частью чего-то большего. Мужчина инициативно хлопнул юношу по плечу и, прежде чем удалиться по своим делам, перекинулся с ним ещё несколькими особо ничего не значащими фразами. Если Хорхе не маячит где-то на горизонте рядом с Брендой, то искать его нужно в старом, наполовину разрушенном гараже со своей любимой Бертой. Томасу иногда казалось, что мужчина относится к машине намного ласковее, чем порой к некоторым людям. Латиноамериканец был искренне рад пообщаться с парнем, любезно поинтересовался о его жизни и попросил помочь с ремонтом. В итоге спустя пару часов Берта красовалась своими накаченными колёсами и поблескивающими на солнце дисками, а Томас мог на отлично сдать тест о знании забавных историй из жизни Хорхе. Конечно, брюнет понимал, что мужчина успешно справился бы с этой работой и один, но не стал заострять на этом внимание, радуясь времени, проведённому без самоедства. Во второй половине дня у Томаса были назначены уроки с детьми. Апокалипсис апокалипсисом, а учёба по расписанию. Такое решение они приняли всей командой, когда полностью обустроились в этом прибрежном заброшенном городке. Самое ужасающее заключалось в том, что детям, которых Винс спас из лап ПОРОКа, было от восьми до четырнадцати лет. И большинство из них не умело читать, но зато каждый испытал на себе острые иглы и тюремный режим. Поэтому три раза в неделю в одном из домов собиралась группа из двадцати человек. В основном такие занятия были посвящены урокам выживания, но это ничуть не отталкивало детей, скорее, наоборот, они с радостью посещали импровизированную школу и впитывали информацию, как губка, с нетерпением ожидая следующего дня. Процесс становился увлекательнее, когда каждую неделю «учителя» менялись и придумывали новые способы полезного времяпрепровождения, стараясь удивить своих учеников. Томасу нравилось проводить уроки, нравилось видеть заинтересованные и задумчивые взгляды девчонок и мальчишек, нравилось следить за ходом их мыслей и получать от них правильные ответы. За эти три дня он частенько вспоминал Чака. Его первый друг, этот кудрявый, пухленький парнишка вырос слишком быстро. Ведь уже тогда, в столь юном возрасте, примерил на себя роль учителя. Он помог Томасу не потерять себя в Лабиринте, а темноволосый этого не ценил. Ошибки всегда осознаются с опозданием, когда уже ничего нельзя исправить, в этом-то и сложность. Учительство, помощь неопытным птенцам вылететь из гнезда и не попасться в лапы лисы стали неким способом почтить память Чака. Ему бы здесь понравилось, бегун в этом уверен. После занятий Томас задержался ещё на один дополнительный час. У детей как всегда было очень много вопросов из совершенно различных областей. И в данном случае любопытство — это не порок. Ребята не отпускали своего наставника, окружив его плотным кольцом, пока не прозвучал сигнал окончания рабочего дня. Только тогда ученики нехотя разбежались по своим домам. На ужине Ньюта тоже не было. Томас беспокоился. Неужели блондин решил работать до потери сознания? Но неприятный комок волнения быстро растворился под действием кислоты злобы и ревности. Наверняка новоиспеченные поклонницы не оставят его без внимания и позаботятся о благополучии парня. От слова «благополучие» вдруг неожиданно по всему телу забегали мурашки, а голова закружилась до тошноты. А с чего собственно Томас взял, что Ньют работает прямо в эту секунду? Вилка выпала из рук, а тарелка отлетела на дальний край стола. Брюнет почувствовал отвращение, задыхаясь от неприязни к себе за подобные мысли. Аппетит пропал напрочь. Так что даже оставалось немного времени для меланхолии. Если бы юноше поручили составить список новых чудес света, он обязательно вписал бы туда закат у моря. Ради лицезрения этого неземного явления стоило просыпаться по утрам. То умиротворение, что накрывало здесь с головой, казалось нереальным и невозможным. Разъяренные волны больше не бились о причал, успокоившись к концу дня. Чайки не кричали о своих бедах, вернувшись в родные гнёзда. Всё успокаивалось. Всё замирало. Исключение из правил было только одно — буря внутри Томаса. Она имела свой бесконечный двигатель, а парень и не пытался его остановить. Томас чувствовал себя лишним. Как пятое колесо в телеге, третья нога или ещё какое-нибудь нечетное число в правильной системе. Возможно, он прикладывал этому гиперболический смысл, ведь в их положении нужны любые лишние руки. И всё же… Когда-то давно Ньют говорил ему, что прошлое должно оставаться в прошлом. Но Томас не хочет его отпускать, не хочет забывать. Ему бы пора двигаться дальше, а он всё цепляется за те редкие счастливые моменты. С ним. И всё по кругу. Снова наплывает непробиваемая тоска о потерянном. Такого больше не повторится. Такое больше не вернётся. Не будет никогда теплого, тихого шёпота: «Просыпайся, Салага, нас ждёт новый день». Ни посиделок у костра и осмелевших прикосновений под действием подозрительного пойла Галли, ни уютных объятий после трудного дня. Не будет ласкового и стеснительного поцелуя в лоб, когда «упрямый и непредусмотрительный Томми подхватил чёртову простуду, потому что решил пробежаться в Лабиринте под чёртовым дождем». Да и самих пробежек тоже больше никогда не будет. Там, за этими высокими серыми стенами Томас был уверен в том, что он делает. Он твёрдо знал: ему это нравится и, главное, приносит пользу остальным. Сейчас же он не уверен ни в чём. Мечется от одного занятия к другому, как неприкаянный, потерянный щенок, и никто не может его найти. Может, потому что и некому… Можно потратить всё своё драгоценное время, бессмысленно занимаясь полемикой и казуистикой у себя в голове, бросая в копилку аргументов ещё один, сомнительный: времечко для поиска дела по душе сейчас не подходящее. Но так и до ручки дойти недалеко. Хотя опять же… да кого это волнует? Завершив последние дела и приготовления, брюнет отправился в свою комнату. Если её, конечно, можно было назвать «своей». Жилой отсек также требовал ремонта, на который у Сопротивления не было времени. Особой необходимости в этом не было тоже, так как городок — их временное пристанище. Людей селили парами, иногда даже тройками в одну комнату. Удобно и всех устраивало. Томас потянул за ручку скрипящей двери, на которой давным-давно потрескалась и потускнела краска, и вошёл в тёмное, холодное и совершенно пустое помещение. Первый его сосед, Фрайпан, уже несколько дней не ночевал. По крайней мере, не ночевал он в этой комнате. А второй… Второй сосед, похоже, задался целью выкинуть брюнета из своей жизни прямиком на помойку. Уже традиционно кровать Ньюта пустовала. Для случайного прохожего не было никаких признаков того, что здесь вообще живёт кто-то по имени «Ньют». Но Томас слышал, как тихонько открывается дверь, когда за окном погаснут все огни и замолкнут разговоры, как раздаются аккуратные шаги, хозяин которых ступает медленно, боясь разбудить соседа. Слышал Томас и тяжёлый вздох из уст уставшего молодого человека, перед тем как прогнётся под чужим весом старая кровать. Иногда закрадывалась мысль, что всё это бывшему бегуну приснилось. Но на утро, к своему облегчению, он обнаруживал влажное полотенце, висящее на спинке стула, и примятое в одном месте одеяло. Эта привычка — садиться завязывать шнурки на заправленную постель — у Ньюта давно. Томас не считал её странной. Томас считал странным то, что знает жизнь блондина до мелочей. Точнее… знал. До этих пор. Парень то и дело проваливался в полудрёму, и когда в очередной раз раздраженно открыл глаза, услышал, как соседняя кровать жалостливо скрипнула. Через минуту всё стихло и раздавалось лишь тихое сопение. Уже давно перевалило за полночь. И, переваривая эту ни к месту назойливую информацию, брюнет окончательно прогнал остатки сонливости. Не в первый раз он просыпается среди ночи и не первый раз наблюдает за спящим Ньютом. С такими мыслями, не испытывая ни капли стыда, Томас перевернулся на другой бок. Блондин лежал к нему спиной. Взору юноши предстали размеренно вздымающаяся спина и светлые волосы, выделяющиеся ярким пятном в темноте. Захотелось их коснуться. Пропустить через пальцы шелковистые пряди, зарыться в них носом и вдохнуть родной запах. Руки заныли из-за фантомной боли. Голова Ньюта прямо сейчас должна находиться под его ладонями. Потребность была слишком велика. Томас даже приподнялся, намереваясь в действительности исполнить своё желание, но вдруг с ужасом осознал, что творит, и плюхнулся обратно на кровать. Щеки пылали адским пламенем. Закрыв лицо руками, юноша отвернулся обратно к стене. Он не выдержит эту пытку. Нужно срочно что-то делать. Решение забылось спустя пару минут, когда дыхание было восстановлено, а сердце отбивало привычный ритм. Томас снова повернулся к Ньюту. И чуть было не упал с кровати, натыкаясь на изучающий взгляд карих глаз, смотрящих из темноты прямо в душу, но вовремя запутался в одеяле. Впервые его неуклюжесть сыграла в пользу хозяина. — Томми, у тебя что, шило в одном месте? — прозвучал хрипловатый голос. — Ты чего вертишься, как гривером ужаленный? Внутри брюнета что-то оторвалось и рухнуло вниз. Волнение захлестнуло до кончиков пальцев. — Я… — запнулся Томас в одной букве и закашлялся, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Прости, я думал, ты спишь. — Уснёшь тут с тобой… — многозначительно протянул блондин, переворачиваясь на спину и вновь закрывая глаза. Томас стыдливо отвёл взгляд. Парень действительно не замечал, как его кровать скрипит пострашнее завываний ночного Лабиринта. Больше он не шевелился. Буквально не дышал, чтобы не потревожить соседа. Ночь обещает быть тяжёлой. В уставшей голове образовалась пустота, и брюнет потерял счёт времени, уставившись в одну точку. А когда очнулся, не чувствовал руки, которую подложил под голову. В ногу впивались миллионы игл. Томас глубоко вздохнул и начал медленно поворачиваться. И вдруг на всю комнату раздался мерзкий визжащий звук. Он мог бы поспорить, что на самом деле у него под кроватью уселся монстр, стремящийся опозорить бегуна перед смертью. Всё. С завтрашнего дня он прекращает бескорыстную помощь со всякими ремонтами. Ему бы себе помочь. Во всех смыслах этого слова. Ньют нарушает последовавшую за скрипом тишину тяжёлым вздохом. Мысли материальны, и Томас будто слышал наяву, как парень у себя в голове проклинает Вселенную за то, что ему в соседи достался такой непутевый идиот. Но Ньют сильно удивил брюнета, когда спокойно произнёс: — Пойдем, прогуляемся что ли? Сна ни в одном глазу… Томас беспрекословно поднялся с кровати и вышел из комнаты, будто этих слов только и ждал всю жизнь. На самом же деле он запутался в своих чувствах, одновременно пребывая в предвкушении долгожданного разговора и замешательстве от такого неожиданного предложения Ньюта. Что говорить и что делать? Но ведь это всё тот же Ньют, второй лидер после Алби, его друг… верно? Раньше Томас никогда и не задумывался о своих словах, действиях рядом с ним. С парнем было легко и свободно. Куда же делось это ощущение теперь, когда оно так нужно? Лунный свет падал на профиль Ньюта, освещая и подчеркивая правильные черты лица. Это было так волшебно. Блондин всем своим видом показывал, как наслаждался проведенными секундами, он будто сам источал яркий свет, на который слетались бесчисленные мотыльки. Он был маяком, а Томас заблудшим путником. Брюнет не мог оторвать взгляд от острых скул и блаженно прикрытых глаз. Его ограждение, возводимое с таким трудом всё это время, легко дало брешь и с радостью распахнуло свои двери долгожданному гостю. Томас не корил себя за слабоволие, просто не мог. Когда разглядывание друга неприлично надолго затянулось, темноволосый, еле переступая через себя, отвёл глаза в сторону морской глади. Звёздное небо и растущая луна отражались в тёмных водах, постепенно превращаясь в укоризненное лицо, которое наблюдает за ним и преследует везде. Томас вздрогнул, смахивая наваждение. Мозг услужливо оповестил о продолжительности молчания. Но, судя по расслабленной позе, отстранённому взгляду и полуулыбке, Ньют не испытывал дискомфорта, а вот бывший бегун напротив не находил себе места, борясь с неприятной внутренней дрожью. За это время они перебросились парой повседневных фраз о том, как прошёл день (ну или дни), и опять замолчали. Будто им и поговорить не о чем. Будто теперь они друг другу совершенно чужие люди. Именно тогда Томасу впервые стало по-настоящему страшно. Осознание свалилось неожиданно, непостижимо. Почему, а главное, когда всё так изменилось? Когда он упустил его? Когда потерял совсем? — Опять думаешь о Минхо? Соврать или выдумать новую проблему? А что будет, если сказать правду? Боже, Томас, ты идиот. Ты же уже давно всё решил. Неужели тебе так нравится снова и снова наступать на одни и те же грабли? Никаких чувств. Тебе же это сейчас не нужно. Не время. И ладно бы вся глобальность проблемы была только в этом… Зачем же ты лезешь в чужую жизнь и пытаешься испортить построенное? Друзья так не поступают. Любящий человек так никогда не поступит. Он пожертвует собой, своими эгоистичными интересами ради счастья второго. Так почему ты всё ещё мечешься, кидаешься из стороны в сторону и всё равно продолжаешь безрезультатно топтаться на месте? Ответом ему служит только далёкий всплеск воды. У природы всё просто. У неё не существует ни жалости, ни осуждения. А человеческое наследие — это лишь пытка. Кивок на вопрос Ньюта получается каким-то слабым и неуверенным. Даже в том, чтобы правдиво солгать, и то облажался. Но блондин ничего больше не сказал. Не заметил? Маловероятно. Сделал вид, что поверил? Скорее всего. Ему… плевать? Страшная правда. — Я не буду распинаться на этот счёт. Тысячу раз обсуждали, да и слова тут не помогут. Всё это… лишнее. Просто хочу, чтобы ты верил, что всё наладится. Обязательно. По-другому и быть не может, так? Ньют уверен, что Томасу нужна поддержка. Ньют участливо кладёт руку на чужую коленку и легонько сжимает её. Ньют всего лишь хочет помочь. Томас чувствует прикосновение. До Томаса слишком туго доходит. Сердце затрепыхалось быстрее. Щёки вспыхнули привычным жаром. Ладони вмиг вспотели. Мурашки забегали по всему телу, словно парень провалился в гигантский муравейник. Есть только чужая теплая рука и участок кожи под ней и тканью спортивных штанов. Больше в мире ничего не осталось. — Ты же знаешь, что я всегда рядом? И если тебе надо высказаться… Где-то в лесу крикнула птица. Томас вздрагивает совершенно по другой причине. Но Ньют расценил это как повод убрать руку. И Томасу хочется стонать от безнадежности своего положения, хочется бесформенной массой скатиться прямо в море и раствориться в воде, вычеркивая себя из жизни и стирая все упоминания. «Похоже, у нас с тобой, Ньют, разные представления о значении слова «рядом». Ты от меня в миллиарде световых лет. И всё ещё удаляешься». Достойный ответ, который никогда не будет произнесён вслух. Место чуть выше коленки до сих пор пылает. Отсюда, наверное, и пошла искра, породившая пожар внутри. На долю секунды Томас ощутил себя фениксом, восставшим из пепла и переродившимся для новой жизни. Ньют будет рядом. Он же сам сказал. Только вот следующие слова блондина, которые должны были послужить керосином, стали песком, погасившим яркий огонь. — Хочешь познакомлю тебя с девчонками? Развеешься немного… С ними уж точно не соскучишься, — усмехнулся светловолосый. Последние величественные языки пламени исчезли в темноте, будто и не существовали никогда. Осталась лишь чёрная, выжженная, безжизненная пустошь. — Давай.

* * *

Этот день должен быть особенным. На соответствующий вопрос «Почему?» он и сам не смог бы ответить. Мнения расходятся со словами. В эти времена кому какое дело до чужих проблем, до одного человека среди последних тысяч оставшихся? Никого давно не волнует, сколько тебе лет и когда ты становишься на год ближе к смерти. Хотя это тоже растяжимое понятие… Может, уже завтра схватишь пулю или подцепишь заразу. В этом и заключается главная опасность погибающего мира: он тянет всех за собой. Но не о том разговор… Всё же этот день должен отличаться от остальных. Во всяком случае, так вбито в голову с детства, а далее уже по привычке человек сам ждёт от этого дня чего-то сверхъестественного. Какая глупость… Разве для чуда нужно особое время? Мы сами вершим свою судьбу. Хотелось бы в это верить. Всё, что парень знает об этом, пришло из обрывочных воспоминаний. В последний раз отец подарил ему долгожданный велосипед в подобный день, а мама испекла утром вкуснейшие пирожные. Томас до сих пор помнит их вкус, также он помнит и собственное безграничное счастье от поездки на его первом личном транспорте. Он может воспроизвести недавно пробившиеся наружу воспоминания и ощущения, но не может вспомнить родителей. Сколько бы ни пытался, они для него лишь безликие силуэты, не имеющие собственных голосов. Это страшно. Тогда (скорее всего, и правда, в другой жизни) всё казалось таким простым. Мама, папа, родной дом — большего для счастья и не нужно. Уверенность в завтрашнем дне не подвергалась никаким сомнениям. А потом эта счастливая хрупкая жизнь развеялась сладким сном, разрушилась подобно замку из песка. Мог ли Томас только подумать, только представить… — Что-то ты сегодня загруженный больше, чем обычно, — раздался до боли знакомый голос совсем рядом. — Выкладывай. Ньют смотрел на него сверху вниз, игриво прищурив один глаз от слепящего солнца. Брюнет смущенно отвёл взгляд. Он знал, что светловолосый парень теперь от него не отстанет, пуская в ход своё упрямство и местами надоедливую проницательность. — Тебе показалось… Ответ прозвучал больше вопросительно, чем утвердительно, за что Томас мысленно отвесил себе подзатыльник. Блондин скептически выгнул бровь и присел рядом. Бегун прямо-таки ощущал исходящие от парня волны негодования и подозрения. — Ладно, хорошо, — сдался Томас. — Я кое-что вспомнил… Ну, знаешь, после того, как я позволил гриверу ужалить себя, воспоминания до сих пор возвращаются… И, в общем, у меня вроде бы как сегодня день рождения… Терпеливо выслушав взволнованного парня, который всё никак не мог собраться с мыслями, Ньют шокировано проговорил: — Ну ты даёшь, Томми… И ты собирался молчать?! Брюнет лишь пожал плечами, показывая своё безразличие к этому событию. — Так не пойдёт… — нахмурившись, протянул блондин и спустя какую-то секунду размышления решительно хлопнул себя по коленям. — Сегодня твой день. И мы устроим тебе настоящий праздник! Увидев, что Томас собирается запротестовать, второй лидер глэйдеров закрыл ему рот своей ладонью, нагло затыкая юношу, и помотал головой: — Возражения не принимаются. — Ньют, это неправильно, — избавившись от препятствия, устало сказал брюнет. — Ты понимаешь, что хочешь устроить пир во время чумы? — Нет, Томми. Послушай… Это нужно не только тебе. Люди устали. Им необходимо отвлечься от постоянного напряжения, расслабиться. Мы должны помочь им вспомнить, что на самом деле значит слово «жить». К тому же… Минхо бы не хотел, чтобы из-за него мы здесь медленно затухали, уничтожая себя бесполезным сожалением о случившемся. Томас молчал. Вот тот редкий момент, когда ответить ему было нечего. — Давай так… — оживлённо произнёс Ньют, предвкушая свою победу в споре. — Я посоветуюсь с Винсом, и если он даст добро, мы с ребятами всё подготовим. Лады? Услышав знакомое словечко из словарного запаса глэйдеров, в груди Томаса вдруг разлилось приятное тепло. Уголки губ немного приподнялись, и он медленно кивнул, заставляя Ньюта расплыться в широкой улыбке и побежать разыскивать лидера повстанцев. День обещал быть как минимум странным. Ближе к полудню Томас стал замечать оживление на кухне и косые взгляды в его сторону. Когда люди начали беззастенчиво подходить к нему и поздравлять, хлопая по плечу, он понял, что Ньют своего добился. Первое время ему было приятно всеобщее внимание. Он выслушивал пожелания каждого, разбрасываясь словами благодарности направо и налево, даже разрешил паре детишек подёргать его за уши. Но чем больше людей подходило к нему с одними и теми же вопросами, тем больше ситуация начинала раздражать. К тому моменту, как его выгнали из столовой, приговаривая что-то о сюрпризе, Томас уже сотню раз успел пожалеть о том, что вообще открыл рот и рассказал Ньюту, который, кстати говоря, будто в воду канул со времени их утреннего разговора. Лагерь действительно воспринял новость лучше, чем ожидал брюнет, и, казалось, был счастливее парня в его собственный день рождения. Попытавшись как можно вежливее отмахнуться от очередного незнакомого ему поздравителя, Томас отправился на свою излюбленную крышу. Хотелось отдохнуть от суеты, от людей, приостановить на мгновение вечно спешащую куда-то жизнь. Но и здесь ему не суждено было остаться в одиночестве. За спиной раздались лёгкие шаги и жалостливый стон скрипучих досок. Раздраженно сжав зубы, бегун обернулся, намереваясь послать нежданного гостя куда подальше, но слова так и не достигли адресата. Брюнет остался стоять с приоткрытым ртом, наблюдая, как к нему со смущенной улыбкой подходит Ньют и достаёт из-за спины то ли какой-то сундучок, то ли чемоданчик. — Недавно во время уборки в одной из кают я нашёл его, — медленно произнёс светловолосый, открывая поржавевший замок. — Винс сказал выбрасывать весь ненужный хлам, но именно эта вещь почему-то привлекла моё внимание. И, оказалось, не просто так. Томас с любопытством заглянул внутрь. На поверхности лежала небольшая потрепанная книжечка в чёрной кожаной обложке, а под ней ровный ряд карандашей всех цветов и оттенков! Парень бережно, словно боясь, что от прикосновения пожелтевшая бумага превратится в пыль, открыл первую страницу. Это оказался блокнот для рисунков. — Вероятно, один из пассажиров последнего рейса забыл. Там уже есть несколько чужих набросков, зарисовок и даже полноценных картин, но я не стал вырывать. Думаю, ты сам разберешься. — Спасибо, я… Это очень ценный подарок, правда. Спасибо, Ньют, — прошептал брюнет, восхищённо оглядывая принадлежности. Но спустя секунду он вдруг нахмурил брови и вопросительно уставился на второго лидера глэйдеров. — Подожди-ка… Но как ты узнал, что я люблю рисовать? — Подловил, — усмехнулся юноша. — Я заметил, как ты задерживался в картохранилище после очередного забега. Уж прости, однажды не сдержал любопытства. У тебя очень красиво получалось, Томми. А тот рисунок с Терезой… Он был прекрасен. — Ты видел? — шокировано спросил Томас, округлив глаза. Ему определенно было чего бояться, ведь в таком случае все те рисунки, на которых был изображён Ньют… — Только один, — поспешил объясниться блондин и вскоре удачно перевёл тему: — Я заточил карандаши… В общем, надеюсь, тебе это пригодится. Томас повернулся, дабы выразить согласие, но вдруг в этот самый момент столкнулся с изучающим взглядом карих глаз напротив. Он вздрогнул и отвернулся, молясь, чтобы Ньют не счёл его поведение слишком странным. Молчание становилось некомфортным. Вздохнув и хлопнув руками по перилам, показывая, что разговор подходит к концу, блондин с нотками печали в голосе (как показалось Томасу) произнёс: — Ладно, я пойду… Оставлю тебя в желанном покое, к тому же нужно закончить все приготовления. Приходи сегодня в столовую в пять, будет большой праздник. Брюнет ограничился лишь кивком. Как же много ему хотелось сказать в эту секунду! Но язык будто прилип к нёбу, отчаянно отказываясь воспроизводить мысли в слова. Ньют тоже неуверенно топтался на месте и хмурил брови, словно набирался смелости произнести что-то, но потом вдруг, тряхнув головой, кинул последний нечитаемый взгляд на брюнета и торопливо зашагал к выходу с крыши. Упоминание Ньютом Терезы вызвало неприятное жжение в груди, которое получалось успешно игнорировать все эти месяцы. Томас отгонял мысли о ней, с тех самых пор, когда она взошла на берг ПОРОКа вместе с Пейдж. Он не хотел вспоминать и разбираться в причинах. Есть факт: она предала их, променяла своих друзей на неизвестную туманную, поставленную под большое сомнение попытку найти несуществующее спасение. Может, Томас и не прав, что не пытается понять или поставить себя на её место, посмотреть на проблему с её стороны, проанализировать её точку зрения. Но теперь всё это уже не имеет значения. Что он к ней чувствовал? Сложный вопрос. Симпатию? Влюблённость? Томас точно знает, что она была ему другом. Совсем не таким, как Чак или Минхо. Тереза была понимающей, он мог рассказать ей почти обо всем и не встретить осуждающего взгляда. Тереза красивая, умная. Бесспорно. И слепой бы не смог этого не заметить. Томас действительно пытался полюбить её по-настоящему. Потому что она для него — идеальная пара, беспроигрышный вариант. Потому что так правильно. И у него даже получилось на какое-то время. А потом она исчезла, оставив очередную дырку в его сердце. Он понял, что все его чувства, все эти доводы основывались и стояли на фундаменте одного лишь холодного расчёта. И когда этот фундамент развалится, расплывётся под проливным дождём, сил на то, чтобы пытаться сохранить отношения, не останется. Они оба выпьют друг друга до дна, совершенно не ощущая неземного вкуса напитка под названием «любовь». Влюбленность пройдёт, как бы Томас ни старался спасти её, только вот тогда будет уже поздно. Чаша опустошится. Сейчас ему стыдно за то, что он рассматривал Терезу в качестве замены, хотел таким образом забыть другого человека, которым она никогда не будет. Она никогда не сможет стать тем, ради кого хотелось бы просыпаться по утрам в предвкушении нового дня, не менее интересного, чем предыдущий. Томас просто не может представить, что с ней он проживет счастливо всю жизнь и умрёт в один день. И в этом её вины нет ни капли. Ньют сказал, что видел рисунок с изображением Терезы. Но разве мог он знать, что каждому такому рисунку в противовес следовали сотни его портретов? Томас давно променял холод морских глубин на горячий шоколад в чужих глазах, а черноту самой тёмной ночи на яркое золотое солнце, застрявшее в коротких прядях. Удобно устроившись на своей куртке в окружении плюща, бетона и ветра, брюнет медленно открыл блокнот. Он будто прикасался к чужой истории, от чего внутри разрасталась дрожь. Интересно, помнит ли прошлый обладатель этого предмета о его существовании и жив ли он вообще? Как ни странно, первая страница оказалась пустой. Сухая, потрепанная, но на ней не было никаких признаков грифеля. Как и на второй, на третьей, шестой. Томас удивился. Пролистав блокнот, он увидел, что рисунки разбросаны хаотично, с большими пропусками, и, как оказалось в итоге, не совсем в хронологическом порядке. Самым первым, ближним к началу, оказался пейзаж. Корабль, очень похожий на тот, что они восстанавливают, в открытом море. Лайнер, поблёскивая на солнце, гордо рассекает морскую пучину. Подписана дата — 2206. «Как раз примерно тогда выпустили „Вспышку”. Значит правда, последний рейс…» — подумал Томас. Следующим, ближе к середине, был набросок ребёнка, на вид годовалого. Он стоит на четвереньках и тянет ручку к игрушке, сосредоточенно прищурив глаза. Подписей нет. Затем последовало несколько рисунков с изображением городов: «Италия, 2189», «Франция, 2191». Искусно нарисованные городские улочки с видом на известнейшие архитектурные сооружения, окружённые кольцом небоскребов и куполом воздушного транспорта, раскрывали красоту местности и талант художника. Изображение будто было объемным, и поэтому можно представить себя прямо на тех самых улочках. Как догадался Томас, подобный эффект достигался благодаря карандашам, которые сами подстраивались под нужную освещённость и густоту теней. Удобно. Далее рисунки прекращались, шли какие-то надписи, заметки в стиле личного дневника, но, что именно высечено на бумаге, не разобрать — всё расплылось из-за воды. А потом Томас нашёл его. Две странички склеились, неизвестно: под действием ли впитавшейся влаги или сделано это было специально. Склеились, будто хранили секрет, не предназначенный для посторонних глаз. Так оно и оказалось. На этих страницах увековечена молодая девушка в нежно голубом платье и шляпе. Подпись гласила: «Элизабет в саду». А обратную сторону листа занимала поэма, написанная ровным каллиграфическим почерком. Томасу почему-то стало страшно читать, и он уже хотел было пролистнуть дальше, но взгляд уцепился за первые слова и побежал вниз, притягиваясь магической силой. Это была их история. Первое свидание, страхи и размышления мужчины о своих чувствах. Он боялся ей признаться, но затем смерть жены лучшего друга и его безмерные страдания заставили задуматься о том, что можно не успеть, ведь человеческая жизнь слишком хрупка. Особенно врезались в сознание первые и последние строки: «Последующие слова — всего лишь крик души. Молчание убивает. Запомни и запиши» «…Страх не в слове «признаться», Легко скидываю камень с плеч. Любви не нужно бояться; Хочу сказать, игра стоила свеч» Томас почувствовал озноб. Внутренности сжались в плотный комок, перед глазами поплыло, а воздух исчез из легких. Этот пророческий «привет из прошлого» словно прикосновение призрака. Такой же холодный, пробирающий до мурашек и заставляющий оцепенеть. Автор этих строк напротив считает, что если любовь истинная, то ей хочется делиться. Рискни или упусти шанс, значит… Если Томас признается, что он потеряет? Ньют же должен любить его как своего друга, и в лучшем случае эта любовь не сможет просто испариться, потому что слишком сильное чувство. Они ведь втроём, с Минхо, друг за друга в огонь и воду. А в худшем случае… отдалённость и неприязнь? Но по сравнению с Лабиринтом Ньют сейчас и так слишком далеко. Получается, в его случае лучше риск с долей процента на взаимность, чем бездействие? До самого вечера Томас погрузился в свои раздумья, взвешивая бесконечные «за» и «против». К назначенному времени он отправился на праздник с совершенно запутанными мыслями и отсутствием в голове правильного, да и вообще какого-либо решения. Если бы только парень был уверен, что ему ответят взаимностью… Но Ньют после Лабиринта даже не смотрел в его сторону. Как у людей вообще это получается? Где они находят смелость признаться человеку, поставив на кон абсолютно всё? Как они влюбляются в того, кто любит их также сильно? Всё это кажется таким нереальным, несбыточным… Томас не раздумывая бросился в лабиринт спасать Алби и Минхо. Глэйдеры посчитали это проявлением настоящей отваги, альтруизма, но всё тот же Томас так страшится произнести три коротких слова. Как сказал бы его лучший друг: «По-моему, это называется иронией». История неизвестного мужчины в его блокноте заставила сильно задуматься над тем, что парень так долго отодвигал за кулисы. В действительности нет никаких гарантий, что он выживет. Или выживет Ньют. Самый страшный кошмар — остаться в этом гнилом мире без него. Эгоистично умолять Вселенную не отнимать Ньюта. Ей плевать на мольбы даже самых чистых и невинных душ. Она давно не слышит. К тому же… у героев счастливые концы бывают только в детских сказках. Они не в сказке. Да и Томас далеко не герой. Перед тем, как переступить порог столовой, в его голове мелькнула последняя мысль, которая показалась брюнету самой объективной и полезной за всё это время. Ньют обязательно должен узнать о его чувствах. Когда-нибудь. Пока не поздно. Но Томас не собирается размахивать осточертевшей фразой, писать её у себя на лбу или кидать блондину в лицо. Бегун будет ловить подходящий момент. Поговорит с Ньютом, зайдет издалека, намекнет о своей симпатии, докопается до закрытых на замок чувств самого светловолосого. Этот момент обязательно настанет, рано или поздно, но настанет. Таковы правила мироздания. А пока… у него, чёрт возьми, день рождения! И Судьба всё ещё не подарила ему свой подарок. Стоило темноволосой макушке появиться на горизонте, все мгновенно приободрились, заулюлюкали, поднося ему непонятно откуда взявшиеся бокалы со спиртным. Опрокинув один из них, Томас сморщился, еле сдерживая кашель, да так, что выступили слёзы. Теперь пойло Галли казалось ему не таким уж и хреновым. — А вот и наш именинник! Все расступились, уступая дорогу своему предводителю. — Вижу ты уже успел опробовать «Огненного дракона», — засмеялся Винс. — Джексон сегодня на радостях переусердствовал как с напитком, так и с названием. — Определённо, — согласился Томас, снова вызывая у мужчины смех. Они прошли ближе к импровизированной сцене. За одним из столиков неподалёку сидели Фрай с Брендой. Томас приветливо махнул им рукой, тут же получая ответ. — До сих пор не могу поверить, что ты разрешил, — протянул брюнет, обводя глазами украшенное помещение. — Ну, что могу сказать… Разведка докладывает, что вшивые крысы Дженсона последние несколько дней сидят по своим норам. А это уже отличный повод для праздника. Винс заметил, как юноша нетерпеливо осматривает толпу, словно ищет кого-то. Лидер повстанцев немного нахмурился. Он был очень наблюдателен, особенно, когда дело касалось двух его лучших учеников, поэтому нетрудно построить парочку предположений у себя в голове. Отвлекая Томаса от бесполезного занятия, Правая Рука кашлянул, чтобы привлечь внимание: — Держи вот… подарочек от меня. Представляешь, в каюте капитана нашёл и решил приберечь для особого случая. А оно вон как получилось… Винс улыбнулся и протянул Томасу старую бутылку добротного шотландского виски. Юноша удивлённо вскинул брови и не смог скрыть своих горящих глаз, с благодарностью принимая подарок. — Продегустируем после официальной части, — сказал Винс, заговорчески подмигнув брюнету. Мужчина поднялся на возвышение, служащее сценой, и хлопнул в ладоши, начиная торжественную речь. В помещении мгновенно воцарилась тишина. — Всем вам, я думаю, известен повод, по которому мы здесь собрались. Томас, — посмотрел на именинника Правая Рука, — прими наши искренние поздравления. Народ взорвался одобрительными аплодисментами, и Томас в который раз за день почувствовал себя не в своей тарелке, заливаясь краской от такого внимания. — Но мне бы хотелось, чтобы этот день был особенным не только для одного человека. Сегодня мы празднуем начало новой жизни. Пьём за тех, кого мы потеряли, и за тех, кто к нам ещё присоединится. Ведь я с радостью сообщаю, что восстановительные работы подходят к концу, а буквально через пару недель мы совершим последнюю нашу операцию в этом городе. Мы спасем детей из безжалостных лап чудовища, захватившего мировую власть, и, наконец, уплывем в тихое место, где никто не посмеет украсть нашу свободу! За счастливое будущее каждого из нас! За свободу! Со всех сторон послышались многочисленные восклицания «За свободу!» и чоканье бокалов. Выпивка полилась на пол, но никто не придавал значения таким мелочам. Прямо в эту минуту все были вдохновлены речью предводителя и окрылены надеждой на скорое окончание их мучений. — Томас, скажешь пару слов? Голос Винса застиг парня врасплох. Он не ожидал такого подвоха, не готовился и не подбирал правильные слова. В голове сейчас было совсем пусто, а сознание издевательски подсовывало картинку пустыни с одиноким перекати-поле. Брюнет испуганно посмотрел по сторонам. Все взоры были устремлены на него. Возможность отказаться стремительно приближалась к нулю. На ватных ногах смущённый брюнет поднялся на сцену. Единственная мысль, упорно горевшая красными буквами, не хотела исчезать: он не в силах сейчас вести за собой толпу. Томас слишком вымотался как физически, так и морально, позволив своим терзаниям тянуть его на самое тёмное дно. Но он — лидер. А лидер не имеет никакого права подводить людей. Лидер обязан позабыть о собственных проблемах во благо своего народа. И у Томаса всегда это получалось: переступать через себя и делать, что должен. Сейчас именно такой момент. — Что ж… Для начала мне хотелось бы поблагодарить всех за приятные слова, что прозвучали сегодня. Со многими из вас, к своему стыду, я до сих пор не успел познакомиться лично, но тем не менее каждый подходил ко мне с поздравлениями. Спасибо. Спасибо также за то, что заставили почувствовать себя частью большой семьи. Я действительно не ожидал, что это незначительное событие найдёт такой огромный отклик. И… В этот момент Томас встретился с родными тёмными глазами. Дыхание перехватило. Ньют стоял в самом конце толпы, облокотившись о стену и сложив руки на груди. Он смотрел прямо на него. То есть оно и понятно, ведь Томас как-никак возвышался над другими, но Ньют смотрел ему прямо в душу, не отрывая взгляда. Брюнет глубоко вздохнул. Ему вдруг стало так легко и свободно, скованность перед публикой исчезла. Он больше не задумывался о том, что нужно говорить. Слова плавной волной сами полились из глубины его души. Не разрывая зрительного контакта с блондином, Томас продолжил изменившимся голосом: — Винс прав. Этот день нечто большее, чем просто вечеринка по поводу чьего-то дня рождения. Каждый, кто здесь находится, прошёл свой тернистый путь, прошёл через свои испытания, потери, прежде чем оказаться здесь и стоять этим вечером в этой столовой перед этой сценой. Но у нас всех есть кое-что общее, что нас объединяет. С самого начала мы ведём борьбу. Боремся за наших любимых и родных, за наш дом, за нашу свободу. Пока я находился в Лабиринте, всё было просто. Я преследовал единственную цель: выбраться. Но, по иронии судьбы, стоило на секунду ощутить тот самый вкус свободы, как мы попали в новую ловушку. И порой, чего скрывать, мне хотелось сдаться. Потому что цена, которую мы платим за мгновение без оков, неимоверно высока. И всё же были люди, которые не позволяли мне опустить руки. Которые напомнили, что жизнь — это не просто борьба за выживание. Поэтому сегодня я напоминаю вам: нужно ценить моменты, проводить как можно больше времени со своими близкими и говорить им нужные слова. Нужно жить прямо сейчас и прямо в эту секунду. Иначе просто не успеешь. Под конец своей речи Томас потерял Ньюта из виду. Он снова выискивал светловолосую макушку в окружившей его толпе, но всё тщетно. Где-то на фоне юноша слышал живую музыку и звонкие девичьи голоса, слышал смех и даже звук разливающегося по бокалам алкоголя. Он вроде и ощущал осевшую на языке горечь виски, смешанную с резковатым запахом самодельного «Огненного дракона», но всё это казалось каким-то далёким, расплывчатым. Вдруг кто-то схватил его за руку, и Томас тут же обернулся. Но его надежды разрушились. Это был всего лишь Фрайпан, в руках он держал небольшой торт. Брюнет разочарованно выдохнул, сейчас его занимала только одна мысль: найти и во что бы то ни стало поговорить с Ньютом. Бегун понимал, что повар глэйдеров говорит ему что-то, но не мог разобрать или услышать ни одного слова. Он наблюдал, как шевелятся губы Фрая, формируя какие-то слова, и лишь под конец разобрал: — Давненько я так не изощрялся. Фактически это ты для меня подарок сделал, а не я. Готовить его было одно удовольствие. — А… да, хорошо, спасибо, — промямлил Томас. — Слушай, Фрай… А ты не видел Ньюта? — Ньюта? — удивился тот. — Так он вроде с девчонками танцевать ушёл. Внутри Томаса что-то сломалось. Снова. Фрайпан обязательно бы заметил странный опустошённый и подавленный взгляд брюнета, если бы его поспешно не утащила в толпу Бренда. Взяв один из наполненных бокалов, Томас осушил его, в этот раз совершенно не ощущая отстойного вкуса. Какой это по счёту: третий, четвертый? Решив, что больше ему здесь делать нечего, парень направился к выходу, обходя, а иногда сталкиваясь с нетрезвыми танцующими людьми. В очередной раз споткнувшись обо что-то, Томас смачно выругался и покачнулся. Он уже приготовился к столкновению с бетоном, но ничего не почувствовал ни в эту секунду, ни в следующую. «Надо ж было так нажраться, что болевой порог на нуле», — промелькнуло у него в голове. И только потом пришло осознание, что он утыкается носом кому-то в плечо, а чьи-то крепкие руки держат его под локти, не позволяя упасть. Томас тут же отстранился, с ужасом вглядываясь в лицо спасителя. Брюнет зажмурил глаза и снова открыл. Человек никуда не исчез. — А-а-а, это ты Томми, — протянул Ньют, широко улыбаясь. Томас подумал, что тот сейчас похож на довольного разомлевшего кота. Поистине идиотская мысль. Лучше бы мозг отображал нужные факты. Например, блондин уже в стельку пьян. — Отличная речь! Ньют одобрительно вскинул большие пальцы вверх, наверняка позабыв, что в одной руке держал полный бокал, содержимое которого тут же оказалось на футболке Томаса. — Ой… прости-и, — снова растягивая слова, извинился светловолосый. — Нужно срочно замыть, а то будет некрасиво. Пошли. Он вдруг схватил Томаса за руку и потащил в сторону уборной, непонятно зачем переплетая с ним пальцы. Томас вообще не понимал, что, чёрт возьми, происходит. Ньют нёс какой-то бред про красоту, при этом умело лавируя между разгоряченными телами. Как он мог в таком состоянии держаться на ногах — загадка вечера. Подбежав к раковине, Ньют схватил мыло и почему-то начал застирывать футболку прямо на теле Томаса. — Может, лучше снять? — подал голос бегун, наблюдая за сосредоточенным парнем, закусившим губу. Он будто математическую задачу в уме решал, честное слово. — Ну… если тебе так будет удобно… — запинаясь, произнёс блондин. Когда Томас исполнил сказанное, Ньют забрал злосчастную футболку и намочил руку под краном. Но то, что произошло в следующий момент, шокировало бывшего бегуна и уничтожило все остатки благоразумия в его голове. Ньют снова повернулся к брюнету и вдруг положил холодную мокрую руку ему на грудь, стирая пену. Кажется, Томас забыл, как дышать. А светловолосый, казалось, не испытывал никакого стеснения. Будто всё так и надо. Продолжая свои незатейливые махинации, парень спустился вниз к животу до самого края штанов. Томас уже не пытался отчаянно скрыть дрожь во всём теле или унять бешено колотящееся сердце или пресечь желание расплыться лужицей у ног блондина от наслаждения. А Ньют всё не останавливался, теперь поднимаясь выше, к плечам, где ну никоим образом не могли оказаться мыльные следы. И тогда он поднял взгляд. Томас умирал. Утопал в этих чёрных омутах, сгорал адским пламенем, что чувственнее всего ощущалось на губах, плавился от желания прикоснуться, распадался на атомы, разлетался пылью по ветру от прикосновений и разбивался о землю, пробивая стену правил и запретов. Тот самый момент? А может он и не наступит никогда. А вдруг… Да к чёрту. Томас не уловил, когда подался вперед и накрыл чужие мягкие влажные губы своими. Тот самый вкус. Тот самый контур. Всё такое родное, такое знакомо-правильное. Было бы идеальным, если бы Томас почувствовал ответ. Он в замешательстве отстранился и первое, что увидел, — шок и какое-то непонимание в глазах Ньюта. Сердце в испуге забилось ещё быстрее. — Я… — шёпотом начал блондин, но прервался. Он покачал головой и, больше не смотря на Томаса, быстро скрылся за дверью помещения. Футболка валялась на полу. Внутри Томаса что-то сломалось. В последний раз. Напиться? Какое клише. Выход для слабаков. А он кто? Явно не сильный. Очередная маска, а под ней поломанный парень. Жалкое подобие того, что могло бы быть. Того, кого все ожидают. Но сегодня силы играть свою роль закончились. Он закончился. Сможет ли алкоголь собрать кусочки его сердца воедино, даже если потенциальный клей не смог? Очевидный ответ. Да и плевать. Брюнет уже было потянулся за бокалом, стоявшим на столе для выпивки, как вдруг, в этот самый момент, его плеча легонько коснулись. Он тут же с надеждой обернулся, готовый броситься в объятия к любимому человеку. Но ничего подобного не случилось. Не случилось вообще ничего, потому что это был не Ньют. Конечно же не он, на что парень вообще рассчитывал? Теперь-то уж точно всё кончено. Окончательно и бесповоротно. Который раз за вечер надежда стремительно появлялась и ещё стремительнее бесследно исчезала. А бегун наивно ей доверился, раз за разом оставаясь с большей пустотой в груди. Надоело. — Томас, не хочешь потанцевать? Он помнил её. Это была одна из тех девушек, с которыми его познакомил Ньют. Очередное напоминание о нём. Тогда-то Томас был не особо расположен к знакомству, а сейчас и подавно видеть эту брюнетку не хотел. Парень со злостью сжал кулаки и почувствовал, как короткие ногти впиваются в кожу. — Не хочу, — ответил он, не скрывая своего гнева и раздражения. — Тогда, может, уйдём отсюда? Я давно хотела узнать тебя поближе… Она, казалось, вообще не замечала ни его резкого прямого ответа, ни негодования, исходившего от юноши на радиус нескольких километров. Томас посмотрел в её затуманенные то ли выпивкой, то ли чем-то ещё, приносящим более сильный опьяняющий эффект, глаза и хотел послать как можно дальше, но по неизвестной никому причине передумал в самую последнюю секунду. Девушка мило ему улыбнулась и повела в сторону жилого отсека. Томас не сопротивлялся. Они проводят вместе ночь. Томас не чувствует ничего. Он даже не знает было ли это у него раньше, до Лабиринта, но под коркой головного мозга вбито, что секс должен приносить хоть какое-нибудь удовольствие. Мы существуем благодаря сексу, и люди обычно испытывают невообразимое наслаждение от процесса. Томас же не ощущает ничего, кроме привычной пустоты. Автоматизированные действия не вызывают у него никаких эмоций. Проблема в нём. Он неправильный. Вердикт вынесен давно, только принимать его отказывались, лелея призрачную веру в любовь. Слово оказалось слишком громким. Способность чувствовать пробуждается к утру, как пробуждается всё живое. Только теперь Томас бы с удовольствием остался бы той механизированной куклой. Всё лучше, чем ощущать, будто предал самого себя. Невыносимо паршивое, мерзостное чувство — единственное, что у него осталось. Ведь прямо сейчас он возвышается над руинами когда-то самой крепкой, бескорыстной, настоящей дружбы. Томас не знает, как будет смотреть ему в глаза после этого. А Ньют только и мечтает побыстрее увидеть брюнета и объясниться наконец, выпутаться из этой ловушки недопонимания. Его бессонная ночь прошла не лучше. Восемь месяцев с того момента, как он решился отпустить. Восемь месяцев усердных попыток игнорировать свои невзаимные чувства и похоронить их. Больше не обращать внимания ни на оленьи глаза, ни на тонкий вздёрнутый нос, ни на россыпь родинок на щеках и на шее, ни на чуть пухлые губы. Бесполезные, ненужные чувства, приносящие лишь страдания при виде счастливой улыбки рядом с Терезой. Даже когда она исчезла из его жизни, Ньют понимал, что Томас думает о ней, переживает, видел грустный и полный боли взгляд преданного человека. Он всё ещё вспоминает ту дурацкую игру, которую предложил Минхо. «Девушка твоей мечты» и глотки алкоголя за каждое повторяющееся описание. Томас выиграл. Нарисовал идеальный словесный портрет. А Ньют проваливался по всем его пунктам, хотя бы начиная с того, что он не девушка. Парень пообещал себе, что больше не будет влюбляться. Постарается закрыть своё сердце на замок и выкинуть ключ, чтобы зарождающееся там нечто не стало помехой повседневным делам первостепенной важности. Найти любовь, настоящую родственную душу редко кому получается. Сотая доля процента без шанса на ошибку. А какова вероятность встретить своего человека среди людей того же пола? Математика тут не поможет. Так он думал вплоть до сегодняшнего вечера, до того момента, пока не смог себя сдержать. Он эйфорически упивался тем, что не получает сопротивления своим действиям, пусть это было и в состоянии опьянения. Но когда Ньют почувствовал желанные губы на своих, опешил. Этот поцелуй до последнего представлялся ему сном и издёвкой подсознания. Он испугался, что вот, сейчас, Томас отстранится и посмеётся над ним, превращая всё в шутку. И только потом блондин понял, что это была самая наиглупейшая ошибка в его жизни. Но пока не всё потеряно. У него же есть возможность исправить случившееся? Утром. Теперь-то, неужели теперь-то Ньют получил свою заслуженную награду за страдания? Неужели всё оказалось таким простым? Не тем, чем всегда казалось? Разве такое возможно? Получается, он видел лишь то, что хотел видеть? А на самом деле… Как много вопросов. Ньют твёрдо знал лишь одно: ему снова подарили надежду. Последний шанс на счастье. И он его ни за что не упустит. А утро встретило его враждебным настроем. Солнце трусливо пряталось за облаками, тёмные волны гневно разбивались о причал, выворачивая наизнанку морские просторы, чайки надрывно кричали, Томас его упорно не замечал. Ньют этого не понимал. Брюнет не смотрел в его сторону, отводил взгляд, спешил скрыться за делами, как только светловолосый пытался к нему подойти. Совсем скоро Ньюту это надоело. Увидев Томаса в гараже за ремонтом Берты, блондин решительно направился в ту сторону. Хорхе рядом не было, что несказанно радовало, иначе пришлось бы не совсем тактично намекать, что он тут лишний. Бегун упорно не поднимал взгляда от своей ржавой детали в руках, и тогда терпению Ньюта пришёл конец. Почти грубо вырвав из рук Томаса эту железку, светловолосый заставил парня посмотреть на него, и в чужих прекрасных глазах блондин, к своему удивлению, заметил стыд и неприкрытое сожаление. Это сбило его с толку. Все гневные заготовленные фразы по поводу того, что Томас его избегает, вылетели из головы. Поэтому, прочистив горло, юноша начал без прелюдий: — Томми, насчёт вчера… — Нет, Ньют, пожалуйста, — вдруг прерывает его брюнет и с мольбой продолжает, — я не хочу об этом. Идиотский вопрос «Почему?» как-то обиженно вертится на языке второго лидера. И Томас без слов уловил это по взгляду и широко распахнутым глазам, по приоткрытому рту и удивлённо поднятым бровям. Ему ничего не оставалось, как, тяжело вздохнув, объяснить. — Прошу, давай забудем о случившемся… Я, да и ты… Мы были пьяны. Я не хочу рушить нашу дружбу из-за какой-то ошибки. Ошибка. Набатом в голову, пулей в самое сердце. Его надежды — ошибка. Чувства — ошибка. — Хорошо, я так и понял. И только потом, издалека, когда Ньют видит подбегающую к Томасу девчонку, видит, как она целует его в щёку, а он обнимает её за талию, то понимает, что всё кончено. Ему конец. В чём тогда вообще смысл любви, если в большинстве своём она приносит лишь боль? Даже счастье, то самое, о котором все так мечтают, — это тоже всего лишь очередной вид боли. Мысли о нём больше не приносят ожидаемого облегчения. Что есть ваше хвалёное счастье без него? Счастье… Приятная мимолетная иллюзия радости и отсутствия проблем. Каждый грезит о нём, но почему-то никто не задумывается, что будет после. У Вселенной на этот счёт точная бухгалтерия. Ни одной лишней песчинки отведенного беззаботного времени. Пока ты счастлив, мысли о его окончании сводят с ума. Неудивительно, что люди так быстро ломаются, что люди такие хрупкие. Закономерно, что ещё быстрее ломаются те, кто не отведал его совсем. Ради чего держаться, ради кого жить. Прошло 23 века, и никто до сих пор не нашёл ответа. Слабакам здесь не место — естественный отбор. Но кто же тогда удержит равновесие и не упадёт в бездну? Ведь в этом уродливом безжалостном мире их ждёт только разбитое сердце и смерть. Счастье — строжайшая тайна Вселенной под тысячью замками. Оставшиеся не обретут покой, до бесконечности выгрызая себе дорогу свободы и справедливости на пути к этой тайне. Они проведут свою жизнь, выживая, спасая друзей и пытаясь спасти себя, и никогда не узнают, что такое истинное счастье, не требующее за него расплаты. Только не в этом месте.