Если бы только я...

      — Пятница, у тебя антивирус часом не слетел? — нервно дёргает уголком рта Тони — скорее на автомате, чем отдавая отчёт собственным словам, — но тут же себя одёргивает. — Кому принадлежит здание?       Перед глазами выстраивается голографическая карта Манхэттена, и ничем не примечательная высотка через дорогу от Башни, каких в Нью-Йорке десятки, подсвечивается по контуру.       — В начале года здание было выкуплено Национальным научным фондом. На данный момент верхние этажи сдаются в аренду под офисы, а нижние функционируют как один из филиалов организации.       — Финансирование научной деятельности, значит? Как будто и не прикопаешься, — пристально сощурившись, цедит сквозь зубы Тони. — Покажи поэтажную планировку.       Пятница послушно выстраивает объёмную модель, и ему хватает одного лишь взгляда на многоуровневую систему подземных этажей неизвестного назначения, чтобы пальцы непроизвольно сжались в кулак.       Будь на то его воля, он бы уже вовсю переворачивал эти чёртовы подвалы в поисках любых возможных ответов на разъедающие его разум вопросы, но заставить себя покинуть безжизненно тихий коридор больничного крыла Тони просто не может — необходимость увидеть Питера, хотя бы ещё раз встретить его прежний, не запятнанный ужасом, взгляд и убедиться, что больше ему ничего не угрожает, свинцовой тяжестью сдавливает плечи, намертво пригвождая к месту — не оставляя иного выбора, кроме как медленно сходить с ума в бессильном ожидании по эту сторону затворённых дверей оперблока.       Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем едва различимый звук шагов возвращает его в реальность — и, встретившись взглядом с молчаливо замершим напротив Стрэнджем, Тони чувствует, как всё его существо сжимается до одной-единственной пульсирующей точки, готовой вот-вот разорваться на осколки, словно чёртова сверхновая.       — Только не говори, что…       Слова застывают на языке, потому что произнести это вслух равносильно тому, чтобы поверить в самое худшее.       Что всё было напрасно.       Стивен мгновение медлит с ответом, прежде чем, едва различимо вздохнув, нарушить тишину.       — Он жив. В крайне тяжёлом состоянии, но жив. Чип благополучно извлекли, Пятница скоро даст заключение по токсину.       Сдавленно выдохнув, Тони зажмуривается, шёпотом повторяя кажущееся едва ли похожим на правду «жив».       — Док… Стивен. Спасибо, — коротко выдавливает он, зная, что никаких слов не хватит, чтобы в полной мере выразить всё то, что комом встаёт в горле. — Я обязан тебе… всем, что у меня есть.       — Не стоит, — с измученной, но искренней улыбкой качает головой Стрэндж, когда Тони поднимается на ноги и Плащ с тихим шелестом соскальзывает с его спины, мягким объятием обволакивая уставшие плечи хозяина прямо поверх хирургички. — Я останусь на первое время, пока Питер не стабилизируется, — добавляет он и, помолчав, переводит взгляд на проекцию небоскрёба, зависшую в воздухе. — Есть новая информация?       Обернувшись на голограмму, Тони мгновенно меняется в лице, точно бы всё живое, что было в нём, выцвело, и в голосе его слышится металл — мрачная, скрежещущая решимость, покрывающая каждое слово инеем.       — Кто-то заблаговременно оставил адрес в коде микрочипа, так что пришло самое время заскочить в гости.       — Тони, — неуловимый момент осознания проскальзывает во взгляде Стрэнджа — и нервная тишина натягивается струной. — Прошу, постарайся… держать себя в руках.       — Пообещать ничего не могу, — слегка подрагивая от напряжения, пальцы непроизвольно впиваются в ладонь.       Тони сухо улыбается.       — Мне пора.

***

      — Чёрт… Как же тихо. Словно в гробу, — сквозь сцепленные зубы бормочет он, ступая по холодному, чуть скользкому полу под тусклым светом флуоресцентных ламп, мерцающих с едва уловимой неровностью. — И этот запах… как будто смерть прибрала тут за собой.       Каждый шаг — гулкое эхо, захлёбывающееся в тишине настолько плотной, что слышно, как его собственное дыхание смешивается с едва уловимым гулом вентиляции. Воздух — пустой, стерильный, безжизненный — пронизан назойливым запахом хлорки, слишком заметным даже для лаборатории, и стоит прищуриться, как на белых, почти ослепительных стенах будто бы проступают следы давно высохших брызг. Пятен, которые не смогли — или не стали — отмывать.       Из комнаты в комнату столики с пробирками, колбами и приборами, ещё даже не покрытыми пылью, расставлены хаотично, точно вот-вот кто-то продолжит работу. Из коридора в коридор — странное, зловещее ощущение, словно бы всё происходящее здесь замерло во времени, в причудливой декорации к негласной погоне, развернувшейся в безлюдной пустоте.       Запах хлорки становится сильнее, когда он приближается к одной из дверей — самую малость приоткрытой, с тонким лучом света, пробивающимся наружу. На мгновение Тони кажется, что изнутри доносится едва различимый скрип — задержав дыхание, он поднимает закованную в перчатку руку, слыша, как собственное сердце гулко колотится в висках.       Всё закончится здесь.       Дверь поддаётся без каких-либо усилий, и, замерев на пороге, Тони вдруг чувствует, как у него темнеет в глазах.       Очередная бесцветная комната, полная лабораторных принадлежностей, вот только на этот раз в центре её — кресло с тускло поблёскивающими в свете ламп фиксаторами. А рядом, за столом…       — Долго же вы переходили улицу, мистер Старк.       Усмешка, с которой доктор встречает его взгляд, лучится пугающе холодным спокойствием — точно таким же, которым пронизана вся лаборатория вокруг. Нервно дёрнув уголком рта, Тони делает шаг вперёд.       — Серьёзно? Я ожидал чего-то более… драматичного. Зловещий смешок или хотя бы пару лампочек, которые будут мигать в такт вашим угрозам. Но нет, вы просто сидите здесь, как будто ждали меня на чай.       — Чай, к сожалению, закончился, — невозмутимо констатирует доктор, делая пометки в бумагах перед собой. — Но вы ведь не ради этого пришли. Что вас интересует? Результаты экспериментов? Или, быть может, хотите узнать, как на самом деле ваш протеже провёл последние несколько недель в этих стенах? Кстати, как он сейчас? Ещё дышит?       Металл перчатки чуть поскрипывает под давлением, и Тони делает над собой усилие, чтобы разжать кулак.       — Меня интересует, какого чёрта ты сделал с Питером, — цедит он сквозь зубы. — Не пытайся играть в умника, я уже видел достаточно, чтобы понять, что ты за тип.       Чернильная строчка замирает посреди листа, и доктор вздыхает, медленно поднимая глаза на Тони.       — Вы слишком эмоциональны, мистер Старк, и это мешает вам видеть картину целиком, — качает он головой — спокойно, почти снисходительно. — Видите ли, Питер Паркер — не просто очередная игрушка в вашей геройской коллекции. Он — уникальный образец, ключ к пониманию регенерации и адаптации человеческого организма, и я лишь воспользовался возможностью, которую вы сами предоставили, оставив его без должного присмотра. Знаете, ваш маленький паучок оказался даже устойчивей, чем я надеялся.       — Возможностью? — неверяще выдыхает Тони, плохо сдерживая подступающую к горлу ярость и делая ещё один шаг вперёд. — Ты называешь это «возможностью»?! Ты ставил чёртовы эксперименты на ребёнке, как будто он всего лишь подопытный кролик!       Доктор слегка наклоняет голову, будто бы изучая его реакцию, и пожимает плечом, делая ещё пару записей на листе.       — Ребёнок? Мистер Старк, вы сами сделали его солдатом. Вы дали ему костюм, технологии, отправили на поле боя — ещё тогда, в Германии — а теперь удивляетесь, что кто-то увидел в нём потенциал? Не смешите. И избавьте меня от пустых сентиментальностей: вы даже не заметили, что мальчишка пропадает по ночам. А ведь он даже ни разу не позвал на помощь, хоть вы бы и не услышали — видимо, всё надеялся, что сможет оградить вас от происходящего. Удивительная преданность. Удивительная и безответная. Ничего из этого не случилось бы, будь вы рядом.       Тони сжимает зубы, чувствуя, как дыхание учащается, как каждая фраза впивается в самое сердце тонкой отравленной иглой, которую не выдернуть, потому что яд на ней — вполовину правда.       — На что ты надеешься? Устроить себе арест? Или на то, что я просто пристрелю тебя и избавлю от ответственности?       — Можете попробовать, — хмыкает доктор, откладывая ручку и наконец полностью разворачиваясь к нему лицом. — Вот только я уже давно вышел за рамки страха, мистер Старк, а вы по-прежнему думаете, что можете всё контролировать, даже когда очевидно обратное. Но вы опоздали. Моя работа завершена. Ваш мальчик был лишь частью чего-то большего. И даже если вы уничтожите меня, это не изменит ровным счётом ничего.       Помедлив, доктор поднимается навстречу Тони, и на губах его возникает улыбка — картина практически сюрреалистичная.       — Вы его не вернёте.       Предупредительный гул репульсора взрезает тишину, но дрогнуть своей руке Тони чудом не позволяет.       — Ты ошибаешься. И сполна ответишь за всё, что с ним сделал.       — О, так вы всё ещё верите в справедливость? — вздёргивает бровь доктор. — Как трогательно. Но позвольте мне кое-что вам напомнить: справедливость — не более чем иллюзия, которую вы создали, чтобы оправдать свои действия, а в реальном мире есть только результаты. И мои результаты говорят сами за себя. Наука не остановится, мистер Старк. Она будет двигаться вперёд, с нами или без нас.       — Говоришь так, словно ты — единственный, кто понимает науку, — сощуривает глаза Тони. — Но ты забываешь одну важную вещь: наука — не только эксперименты и данные, а ещё и ответственность.       Во взгляде доктора проскальзывает едва уловимая нотка интереса, как будто он изучает новую переменную в своём уравнении.       — Ответственность? — повторяет он, и в голосе его играет насмешка. — Мистер Старк, вы действительно верите в это? Вы, который создал оружие, убившие тысячи? Вы, который сам не раз переступал границы ради достижения желаемого? Не стройте из себя святого. Мы с вами не так уж и отличаемся.       От силы, с которой Тони сцепляет зубы, сводит виски.       — Мы отличаемся, — тихо, но твёрдо произносит он, не сводя с доктора глаз. — Я научился на своих ошибках. А ты… ты просто монстр, который прячется за маской учёного.       На пару мгновений между ними зависает тишина — прежде чем доктор медленно кивает.       — Возможно, вы правы, — произносит он. — Но это уже не имеет значения: как я уже сказал, моя работа завершена. И теперь у вас есть выбор.       Короткий шорох — и, взяв со стола неприметную флешку, доктор протягивает её Тони.       — Здесь всё, что происходило в этой лаборатории. Все данные, все записи, все эксперименты — с первого и до последнего момента. На вашем месте я бы забрал это до того, как сюда нахлынет вся королевская рать. Можете уничтожить её, если хотите… или оставьте себе. В конце концов, кто знает, может быть, вы найдёте в ней что-то полезное для себя.       Скользнув взглядом по флешке, Тони чувствует, как разум его разрывается между гневом и болезненным желанием узнать всю подноготную произошедшего. Он знает, что должен оставить её Щ.И.Т.у, знает, что просто не вынесет того, что на ней записано.       — Ты думаешь, что можешь манипулировать мной до самого конца? — наконец холодно спрашивает он.       Доктор с усмешкой качает головой, опуская флешку на край стола.       — Я не манипулирую, мистер Старк — я просто предлагаю вам выбор. Будьте честны с собой, хотя бы сейчас.       Вдали раздаётся короткий хлопок, сменяющийся едва уловимым гулом, стремительно нарастающим в тишине лаборатории.       Сначала это едва уловимые шорохи — словно бы кто-то осторожно, но настойчиво продвигается по коридорам, стараясь не привлекать внимания. Затем звуки становятся чётче: тяжёлые, ритмичные шаги людей, которые знают, куда идут и что делают. Металлические подошвы ботинок стучат по бетонному полу, создавая эхо, которое разносится по всему зданию, иногда прерываясь короткими, отрывистыми командами и лязгом снаряжения — всё это сливается в единый, неумолимо приближающийся поток.       Доктор, стоящий напротив Тони, слегка наклоняет голову, словно прислушиваясь ко всему. Лицо его остаётся спокойным, но в глазах читается что-то, что можно принять за удовлетворение.       — Похоже, ваши друзья уже здесь, — говорит он, и голос его звучит почти шутливо. — Надеюсь, они оценят мою лабораторию. В конце концов, она была создана с такой любовью.       Короткая пауза — и с грохотом обуви внутрь помещения врывается поток света от фонарей, прикреплённых к оружию.       — Руки вверх! Никаких резких движений! — раздаётся резкий, отрывистый приказ командира группы.       Не отводя взгляда от Тони, доктор медленно поднимает руки, но поза скорее напоминает театральный жест, чем подчинение, а триумфальная улыбка не сходит с его лица даже когда агенты окружают их с оружием наготове.       — Мистер Старк, — обращается к нему командир, чуть мягче, но всё ещё напряжённо. — Мы здесь чтобы обеспечить вашу безопасность. Пожалуйста, отойдите в сторону.       — Он ваш, — коротко бросает Тони, кивнув в сторону доктора, прежде чем развернуться и быстрым, тяжёлым шагом направиться прочь.       — До свидания, мистер Старк, — доносится из-за спины невозмутимый голос доктора. — Надеюсь, мы ещё встретимся.       Тони не отвечает — лишь молча скрывается в коридоре, чувствуя тяжесть флешки в руке и мрачное осознание: всё это ещё не конец.       Это только начало.

***

      Ночная тишина, окутавшая каждый уголок ещё ни о чём не подозревающей Башни Мстителей, кажется удушающей, практически осязаемой. Каждый шаг даётся сквозь усилие, точно идёт Тони сквозь мутную толщу воды.       Крепко зажатая в кулак флешка холодным металлом впивается в ладонь, безмолвно напоминая ему о случившемся, и он выдыхает сквозь зубы, не в силах стряхнуть с себя высокомерный докторский взгляд, будто бы и сейчас насмешливо следящий за ним.       Он не замечает, как Пеппер появляется в конце коридора. Не видит, как её лицо, обычно спокойное и уверенное, искажается ещё большей тревогой, стоит ей заметить его сгорбленные плечи, потухший взгляд, сжатые кулаки.       — Тони? — голос Пеп звучит тихо, но он слышит его, как эхо, доносящееся из далёкого прошлого.       Он останавливается, но не находит сил повернуться к ней, разглядывая пол, где тени соединяются в причудливые узоры, каждый из которых напоминает ему о тех подземных этажах, где он только что побывал.       — Тони, — она повторяет, на этот раз твёрже. — Что случилось?       Он медленно поднимает голову, и их взгляды встречаются, заставляя Пеппер дрогнуть, отступив назад.       В его глазах — буря.       Смесь ярости, боли, беспомощности.       Он хочет ответить — сказать ей хоть что-нибудь, если не вывернуть сердце наизнанку, — но слова застревают в горле, и он беспомощно протягивает ей флешку, как будто это способно объяснить всё.       Пеппер непонимающе смотрит на его руку, затем вновь на него. Она осторожно делает шаг, пальцы слегка касаются его ладони — и он вздрагивает, как будто её прикосновение обожгло его.       — Тони, — она снова говорит его имя, но голос её теперь звучит как мольба. — Поговори со мной. Что произошло? Где Питер?       При упоминании Питера его лицо искажается, и Тони отворачивается, ещё крепче сжимая зубы.       Он просто не может говорить о нём.       Не сейчас.       Только не когда он сам понятия не имеет, выживет ли пацан.       Вместо этого Тони делает шаг в сторону, обходя её, и устремляется прочь.       — Тони, подожди! — Пеппер делает было шаг вслед за ним, но он уже в лифте, и двери смыкаются, оставляя её одну в коридоре.       Он едет наверх, в свою мастерскую, где вместе с Питером они бесчисленное количество раз коротали вечера за очередной безумной идеей. Ему нужно быть там, среди своих машин, своих изобретений — там, где он может контролировать хоть что-то. Но даже когда лифт останавливается, и он выходит в знакомое пространство, наполненное запахом канифоли и масла, он чувствует, что контроль ускользает из его рук. Тони подходит к столу, кладёт руки на поверхность и закрывает глаза, пытаясь сделать глубокий вдох.       Вот только тишина мастерской не приносит облегчения. Вместо этого она напоминает ему о той тишине, что царила в подвале лабораторий доктора. О той тишине, которая была нарушена только звуком его собственного дыхания и гулом вентиляции. Он открывает глаза и смотрит на свои руки. Они всё ещё дрожат.       — Пятница, — его голос звучит хрипло, почти шёпотом. — Подключи флешку. Покажи, что на ней.       Тони садится в рабочее кресло, и система молча выполняет приказ, бросая на его лицо голубоватый отблеск, а через мгновение перед ним появляются голограммы — данные, записи, видео. Всё как и было обещано — от начала до самого конца.       Один из первых файлов — видео, датированное сентябрём. Питер сидит в кресле, том самом, возле которого Тони встретился с доктором, зафиксированный по рукам и ногам. Он словно храбрится, пытается усмехнуться, но выходит натянуто, почти болезненно — Тони замечает, как Паучок слегка дрожит, хотя в комнате, судя по всему, не должно быть холодно.       — Ну что, готов к новому этапу? — раздаётся голос доктора за кадром — спокойный, почти дружелюбный, но в том, как это сказано, сквозит что-то зловещее.       Питер вздёргивает подбородок, но его глаза выдают страх. Тони сжимает кулаки, чувствуя, как в груди закипает бессильный гнев. Ему хочется закричать, сорваться с места, сделать хоть что-нибудь — но он слишком хорошо знает, что уже слишком поздно.       Всё уже произошло.       На экране доктор подходит к Питеру с каким-то устройством в руках — небольшим прибором, увенчанным тонкими иглами. Питер замирает, его дыхание учащается, но он не сопротивляется. Просто сидит, наблюдая за каждым действием, как будто знает, что это неизбежно.       — Это будет больно, — предупреждает доктор, но его тон скорее напоминает учёного, который просто констатирует факт, чем человека, который испытывает сострадание.       Тони видит, как иглы вонзаются в кожу Питера, и тот изо всех сил сцепляет зубы, чтобы не закричать. Всё его тело напрягается, мышцы на руках и ногах подрагивают от напряжения, но он молчит. Только глаза, широко раскрытые, полные боли и ужаса, кричат о том, что происходит внутри него.       Тони не может оторвать взгляд. Он чувствует, как его собственное тело сжимается в тугую пружину, будто он сам находится в той комнате. Каждая клеточка его существа хочет остановить происходящее, вырвать Питера из этого кошмара, но он бессилен перед лицом действительности. Он может только наблюдать, как его Паучок, его мальчик, в одиночку проходит через ад.       Следующий файл — данные. Графики, цифры, показатели. Тони быстро пролистывает их, но каждая строка, каждая запись — это напоминание о том, что Питер был лишь объектом для экспериментов. Его тело, его способности, его ДНК — всё это было изучено, разобрано на части, чтобы доктор мог понять, как работает его регенерация, как его организм адаптируется к боли, к стрессу, к ядам.       Тони чувствует, как его желудок сжимается.       Он знает, что должен продолжать смотреть, должен узнать всё, что произошло, но каждая новая страница данных — это новый удар под дых. Как он мог не заметить? Как мог позволить этому случиться?       Третий файл — ещё одно видео. На этот раз Питер лежит на столе, и всё его тело покрыто проводами и датчиками. Он выглядит бледным, почти безжизненным, глаза закрыты, но Тони видит, как грудь его едва поднимается и опускается — дышит, но слабо, прерывисто.       Доктор стоит рядом, сосредоточенный и холодный, как статуя в белой драпировке халата. Он что-то помечает на панели управления в своих руках, время от времени бросая взгляд на мониторы, которые регистрируют жизненные показатели. Внезапно один начинает пищать, и, отложив экран, доктор быстро подходит к столу, чтобы ввести Питеру какое-то вещество.       — Держись, мальчик, — бормочет он, но это звучит скорее как команда, чем поддержка. — Ты ещё нужен мне.       Сердце, и так едва стучащее, пропускает удар. Он видит, как Питер слабо дёргается, как пытается сопротивляться — но всё впустую. Только блестящие дорожки слёз катятся по щекам.       Тони не в силах больше смотреть.       Он отворачивается, чувствуя, как слезы подступают и к его собственным глазам.       — Пятница, — шепчет он, едва слышно на фоне происходящего в кадре. — Закрой. Я не могу больше.       Голограммы исчезают, и мастерская погружается в тишину. Тони сидит, опустив голову на руки. Дрожь пробирает всё его тело, но просто он не может позволить себе слабость. Не сейчас.       Он знает, что это ещё не конец. Ещё много файлов, ещё много данных, которые ему придётся заставить себя посмотреть в эту бессонную ночь. Но хуже всего — он знает, что не сможет забыть ничего из увиденного.       Каждый кадр и каждый звук останется с ним навсегда.

***

      Тони не знает, сколько часов проходит, прежде чем он наконец сворачивает последнюю запись — без какого-либо облегчения.       Глядя в пустоту перед собой, он не может перестать думать о том, через что Питеру пришлось пройти — раз за разом, одну бесконечную ночь за другой в безжизненных стенах лаборатории.       По его вине.       «А ведь он даже ни разу не позвал на помощь, хоть вы бы и не услышали — видимо, всё надеялся, что сможет оградить вас от происходящего».       «Удивительная преданность. Удивительная и безответная».       «Ничего из этого не случилось бы, будь вы рядом».       Кольцо агонии вдруг разрывает голос Пятницы.       — Босс, к вам Ник Фьюри.       Тони сухо усмехается. Не отвечает — знает, что Фьюри и так пролезет в любую щель, куда ему потребуется. С системой безопасности или без.       Несколько долгих мгновений спустя звенящую пустоту мастерской и впрямь наполняют шаги. Тихие, вкрадчивые — не чета грохоту ботинок спецназа.       — Тони… мне жаль, что так вышло. Но ты и сам знаешь, зачем я здесь.       Медленно подняв голову, Тони встречается взглядом с Фьюри — единственный глаз того смотрит в ответ с извечным убийственным спокойствием, всё лицо — сплошная нечитаемая эмоция.       — А ты настолько же прекрасно знаешь, что я ничего не скажу, Ник.       Тони бы и рад потягаться с ним в остроумии — съязвить, как делал тысячи раз до этого в каждом их разговоре, — но сил у него просто нет.       Фьюри кивает, но с места не двигается.       — Я понимаю, что случившееся носит для тебя… личный характер. Но ты примчался туда вперёд опергруппы, и верх никого не оставит в покое, пока не узнает всё, о чём вы успели переговорить. Вопрос касается Гидры, ты и сам уже в курсе.       Оскал обнажается сам собой.       — «Верх?» — повторяет Тони, и слово звучит как плевок. — Тот самый верх, по приказу которого на нас в 2012 была спущена ядерка? Верх, из-за которого я очутился в открытом космосе и до сих пор не могу спать по ночам? Ник, ты себя-то слышишь?!       Выдохнув сквозь зубы, он медленно качает головой.       — Если они так сильно хотят от меня что-то узнать, можешь передать им одно из двух. Первое — у меня нет для них информации, могут допрашивать этого доктора сколько им влезет. И второе — пусть катятся ко всем чертям. Это личное, Ник. Это — внутри семьи.       Не сказав ни слова в ответ, Фьюри невозмутимо выдерживает его полный бессильной ярости взгляд. Только лишь приподнимает руку — и опускает её на сгорбленное плечо — сочувственно, почти по-отечески, — прежде чем отстраниться и скрыться из виду настолько же незаметно, как и пришёл.       Стоит шагам раствориться вдали, Тони отталкивается от стола и принимается медленно ходить по мастерской.       Мысли путаются, беспорядочно наслаиваются друг на друга, превращая когда-то острейший разум в топкую мешанину отчаяния и сожалений.       Он должен увидеть его.       Должен убедиться, что Питер всё ещё держится.       Быстрыми, широкими шагами Тони вновь направляется к лифту, но останавливается, прежде чем войти. Он смотрит на свои руки, которые всё ещё слегка дрожат. Глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, но это не помогает.       Он знает, что не сможет скрыть свои эмоции, когда увидит Питера.       Но также он знает, что больше не может ждать.       У дверей палаты интенсивной терапии он видит знакомую высокую фигуру в плаще. Стрэндж кажется уставшим как никогда, под светящимися сосредоточенностью глазами пролегли круги, и Тони не может избавиться от мысли, что лица их сейчас наверняка стоят друг друга.       Тот замечает Тони и слегка кивает.       — Питер стабилен, — произносит он, прежде чем Тони успевает хоть что-то спросить. — Но состояние всё ещё критическое. Я сделал всё, что мог, но его организм… он прошёл через слишком многое. Обычные люди с таким не живут.       Тони кивает, но не говорит ни слова — молча проходит в палату, когда Стрэндж отступает в сторону и притворяет за ним дверь.       Глаза привыкают к мягкому полумраку, и он на мгновение забывает, что вообще способен дышать.       Питер лежит на кровати, весь окружённый мониторами, трубками и медицинским оборудованием — глаза закрыты, лицо бледное, почти безжизненное, только грудь слегка поднимается и опускается в ритме дыхания.       Сквозь оцепенение, Тони через силу подталкивает себя на пару шагов ближе и опускается на стул рядом с кроватью, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как сердце в его груди сжимается от боли и в то же время разрывается на тысячи, мириады осколков — острее, чем самая смертельная шрапнель.       — Прости, — шепчет он одними губами. — Прости меня, Пит. Я должен был быть рядом.       Он осторожно берёт руку Питера в свою, чувствуя, как холодная кожа контрастирует с его собственной, сжимает её чуть сильнее, как будто пытаясь передать ему свою силу, всю свою отчаянную решимость — и взгляд наконец обжигает тем, что больше нельзя сдержать.       Слова не идут — лишь сдавленные, глухие хрипы, когда он, сгорбившись, прислоняется пылающим лбом к холодной руке.       Всё, что он может сделать, — это быть здесь, рядом с ним, и надеяться.       Только надеяться.       Несколько долгих минут спустя дверь за спиной приоткрывается.       — Тони, — Стрэндж говорит мягко, но с ноткой настойчивости. — Ты не можешь оставаться здесь вечно. Тебе нужно отдохнуть. Ты не поможешь ему, если сам свалишься с ног.       Тони молчит. Он знает, что Стрэндж прав, знает, что прямо сейчас ничего не изменится — но заставить себя уйти просто не может.       — Я останусь, — наконец произносит он — твёрдо, но с лёгкой дрожью, предательски выдающей всё то, что уже и вовсе не скрывается под надтреснутым фасадом. — Я не могу оставить его одного.       Стивен молча кивает, будто понимая, что спорить сейчас бесполезно — и покидает палату.       Выйдя в коридор, он тихо выдыхает, чувствуя, как сказывается усталость, накатывающая после долгих часов магических и врачебных усилий, направленных на стабилизацию состояния Питера, и, сунув руки в карманы хирургички, направляется вдоль по коридору — на одну из множества маленьких прогулок вокруг притихшего больничного крыла.       Плащ Левитации, как всегда, покорно обвивает его плечи, слегка шелестя своими широкими складками, будто пытаясь приободрить хозяина. Возможно, это и правда работает — магический артефакт, продолжение его воли и силы, словно окутывает его своей мягкой энергией целиком, даря пусть небольшое, но всё же спокойствие.       Размеренные шаги тихим эхом отдаются от стен, как вдруг Стивен застывает посреди коридора — чувствуя неожиданный холод, расползающийся изнутри.       Холод, которого он не знал долгие годы.       Он поворачивает голову, чтобы взглянуть на Плащ, но тот уже соскальзывает с его плеч, а ткань теряет привычную гибкость и магическую энергию.       — Что… — начинает было Стивен, но слова его обрываются, когда Плащ вдруг отрывается от него полностью, точно бы лопнула незримая связь, соединявшая их двоих всё это время. Он зависает в воздухе на мгновение, и складки его медленно колышутся, а затем, без малейшего предупреждения, устремляется прочь, будто гонимый невидимым ветром.       Чувствуя, как странное, тревожное недоумение заполоняет все его мысли, Стивен протягивает руку, пытаясь вернуть его привычным движением, но Плащ не реагирует — лишь продолжает удаляться — плавно, неотвратимо, будто бы больше не чувствуя зов.       — Плащ! — голос его звучит резко, но нотка беспомощности выдаёт Стивена с головой. Он делает пару шагов вперёд, словно в надежде догнать ускользающий Плащ, но тот уже исчезает за поворотом.       Неверяще глядя перед собой, Стивен замирает на месте — рука всё так же протянута в никуда, а в кончиках пальцев иссякает магия. Безжизненная, холодная пустота занимает каждый уголок того места, где раньше он чувствовал связь с Плащом, и тихий стук его сердца гулким, одиноким эхом отдаётся в ней.       Ощущение чуждое, почти болезненное.       В голове всплывают отголоски слов.       «Однажды ты обращаешься за персональным чудом к самой сущности магии — и, даровав невозможное, она иссякает в тебе, ведь больше к числу поклявшихся ставить защиту Земли превыше собственных желаний ты не принадлежишь».       «Никаких исключений».