Глава 12. Маленькие трагедии
5 марта 2025 г., 04:24
Мастерская тонет в синеватом полумраке, когда Тони вваливается внутрь и дверь захлопывается за ним с глухим стуком, будто отрезая от всего остального мира. Запах перегретого металла всё ещё витает в воздухе, на одной из стен виднеется чёрный след — кажется, он зашвырнул паяльник куда подальше, когда что-то снова чинил, пытаясь отвлечься от просмотра файлов.
Кажется, не помогло.
Сколько он себя помнит, мастерские всегда были его убежищем. Местом, где можно было потеряться среди металла, проводов и голограмм, где шум машин и гул систем заглушал всё остальное. Но сейчас, когда он возвращается обратно после долгих часов у кровати Питера… тихая гавань больше напоминает тюрьму.
Пальцы бесцельно скользят по столу, усеянному микросхемами и железом, машинально смахивают пыль, скопившуюся на полуразобранном дроиде-пауке, с которым Питер упорно возился по вечерам, по-ребячески высунув от усердия кончик языка.
До того, как…
Тони зажмуривается, пытаясь отогнать всплывающие перед глазами фрагменты видеозаписей.
Иглы. Фиксаторы. Провода. Крики. Слёзы.
Он делает ещё пару шагов и тяжело опускается в кресло, а взгляд сам собой возвращается к флешке, лежащей возле клавиатуры.
Тони знает, что не должен смотреть её снова. Знает, что каждый раз, делая это, он безвозвратно теряет ещё один кусочек себя.
Вот только остановиться он не может.
— Пятница, запусти файл 14-B, — голос звучит почти механически.
Голограмма послушно вспыхивает, показывая лабораторные журналы, заполненные сухими цифрами. Уровень кортизола. Скорость регенерации тканей. Пределы болевого порога. Тони пролистывает страницы, взгляд цепляется за пометки на полях, все — аккуратным почерком доктора.
«Образец демонстрирует аномальную устойчивость к кобальту-60. Вероятно, результат генетической мутации. Требуются дополнительные тесты».
— Дополнительные тесты, — бормочет он, и пальцы сжимают край стола так, что костяшки белеют.
Пятница молча выводит график: кривая, резко взлетающая вверх в моменты введения препаратов. Тони знает каждую точку на этой диаграмме. Знает, в какие дни Питер возвращался в Башню бледнее обычного, отшучивался мигренью, прятал дрожащие руки за спиной.
— Почему я не спросил? — шёпот растворяется в тихом потрескивании голограмм.
Отъехав в кресле, он шатается к заваленному чертежами дивану и падает на него, прикрыв глаза ладонью. За веками всплывают другие кадры: Питер, смеющийся за мороженым с Нэдом. Питер, спорящий с Хэппи о правилах «Монополии». Питер, отключившийся на этом самом диване после 48 часов без сна — Тони тогда накрыл его своим пиджаком, боясь разбудить.
Он стискивает зубы, упрямо возвращаясь за стол и продолжая переключать файл за файлом. Голоса заполняют комнату: доктор обсуждает с кем-то из лаборантов этапы очередного эксперимента.
— Мы приближаемся к пределу его выносливости. Если продолжить, образец может не восстановиться.
— Это допустимый риск. Главное — получить данные до фазы коллапса.
Повтор. Стоп. Перемотка. Снова повтор.
Внезапно — другой голос. Слабый, хриплый, но узнаваемый.
— Э… эй, док, а если я сейчас чихну, вы взорвётесь? Просто у меня аллергия на… на подлость.
Питер. Шутит. Сквозь боль.
Тони застывает, рука сжимает подлокотник кресла так, что тот издаёт жалобный скрип. Он перематывает запись снова и снова, пока смешок Питера не превращается в надрывный кашель, а доктор холодно приказывает: «Введите двойную дозу».
— Босс, — голос Пятницы звучит мягче обычного, — ваши показатели стресса критичны. Рекомендую прерваться.
— Заткнись, — рычит он, но проекция гаснет сама.
Темнота мастерской кажется гуще, пустота — громче.
— На байты разложу, — бессильно шепчет Тони и кладёт голову на стол, прижимаясь лбом к холодному металлу.
Внезапно — шаги. Лёгкие, почти крадущиеся.
Он узнаёт их ещё до того, как голос нарушает тишину.
— Фьюри волнуется, что ты сожжёшь мозг, пересматривая это в сотый раз, — говорит Наташа, останавливаясь у порога. — Прислал меня проверить щитки.
— Передай Фьюри, что мои мозги уже в аду, — бормочет Тони. — Приём окончен.
Она входит, пятки стучат по полу вразрез с её обычной бесшумной походкой — словно намеренно даёт ему время подготовиться.
— Я здесь не как посыльный, и ты это знаешь. Ник хотел отчёта — я сказала, что ты жив. Этого ему хватит.
— Что тебе нужно, Романофф? — он наконец поднимает голову, машинально сжимая выдернутую из порта флешку так, что металл впивается в ладонь. Его глаза — пустые, с глубоко залегающими тенями — встречаются с её прищуренными. Наташа не моргнув выдерживает этот взгляд, будто читая каждую трещину в его броне.
— Того же, что и тебе. Чтобы он проснулся, — она садится на край стола, нарушая его личное пространство с наглостью старого друга. — И чтобы ты перестал делать вид, что единственный, кому больно. Мы все…
Тони замирает. Слово «мы» режет, как нож.
— Не надо. Не говори, что вы понимаете. Вы не видели… — голос срывается.
— Нет. Не видели, — она качает головой, и рыжие волосы отливают медью в тусклом свете экрана. — Но это не значит, что нам всё равно. Мы все его любим.
— Любили.
— Не смей, — её голос внезапно становится острым, как клинок. — Не смей хоронить его, пока он дышит.
Мгновение — звенящая тишина, сквозь которую они смотрят друг на друга — два солдата, израненные одним горем.
Наташа первой опускает взгляд.
— Я здесь, потому что только вернулась из палаты, — она делает паузу, давая словам осесть. — Потому что знаю, что ты не спал. Потому что помню, как он впервые пришёл сюда — щуплый пацан, который боялся даже чашку разбить. Шестнадцать лет, весь в царапинах после патруля. Ты тогда сказал: «Присмотри за ним, пока я на совещании». А он весь вечер спрашивал, как я управляюсь с «этими штуками на запястьях».
Тони зажмуривается, будто пытаясь стереть образ из мыслей, а Наташа продолжает, и голос её теряет твёрдость:
— Я присматривала за ним. Когда ты пропадал в мастерских, он приходил ко мне. Рассказывал о школе, о тёте Мэй, о том, как боится тебя подвести. Думаешь, мне не больно?
Она выдыхает — чуть сдавленно, собираясь с мыслями.
— Помнишь, как он в первый раз запутался в паутине на потолке? Два часа висел вниз головой, пока мы с Пеппер не сняли. Боялся, что ты рассердишься за испорченный ковёр.
Уголок губ Тони дёргается — почти улыбка, — и ярость в глазах постепенно меркнет, сменяясь чем-то хрупким.
— А ты сказала, что ковры должны висеть на стенах, и запустила в меня подушкой.
Наташа с усмешкой покачивает головой.
— Я видела, как он учился вязать узлы из паутины. В медпункте, после того как сломал руку на миссии. Требовал, чтобы я не рассказывала тебе: боялся, что запретишь выходить в поле.
— И ты молчала, — он сжимает переносицу, пытаясь задавить подступающую дрожь в голосе.
— Как могила, — она наклоняется, чтобы поймать его взгляд. — Потому что доверяла ему. Так же, как он доверял тебе.
— Нат, он ведь даже… — слова сбиваются, предательским комом вставая поперёк горла. — Он ни разу не позвал на помощь, — едва ли громче шёпота выдавливает Тони. — Даже когда...
— Потому что думал, что защищает тебя, — перебивает Наташа, и её голос теряет последние осколки льда. — Идиот. Как и ты.
Пальцы её касаются стола, совсем рядом с его сжатым кулаком.
— Ты не должен нести это один, Тони. Мы все его потеряли.
Он отворачивается, но Наташа видит, как вздрагивают его ресницы.
Молчание тянется целую вечность, пока она не протягивает руку — ладонью вверх.
— Дай.
Не приказ. Предложение.
Тони замирает, будто пытаясь решить, доверять ли ей последние обломки своего рассудка, но Наташа не отводит взгляда — и, тихо выдохнув, он кладёт флешку ей в руку.
— Посмотри. Если сможешь.
Картинка оживает вновь: Питер в кресле, бледный, с перекошенным от боли лицом. Наташа замирает, губы сжимаются в тонкую нить. Видео сменяются данными, графиками, холодными цифрами, превращающими человека в объект.
— Хватит, — резко обрывает она и, отвернувшись, тянется к терминалу. — Я поняла.
— Нет, — Тони нажимает на последний файл. — Вот это ты не видела.
Полупрозрачный экран вновь заполняют кадры лаборатории, но это уже не те пустые коридоры, где единственным признаком жизни были мелькающие белые халаты.
Люди в чёрной форме без опознавательных знаков методично расстреливают лаборантов. Выстрелы глухие, тела падают беззвучно, будто их стирают из реальности — останутся лишь багровые разводы на полу, которые вскоре замаскирует хлорка.
Доктор наблюдает со стороны, прислонившись к стене, словно бесстрастно оценивая чистоту эксперимента.
— Гидра, — шепчет Наташа, и в голосе её — не удивление, а горечь. — Они всегда возвращаются.
— Он позволил им убрать свидетелей. Хотел, чтобы его арестовали, и подготовился.
— Что дальше? — тихо спрашивает она. Вопрос не к нему — скорее, к себе.
— Послезавтра допрос, — Тони останавливает кадр. — У нас неделя, прежде чем Щ.И.Т. заберёт его с концами. Надо использовать время на максимум.
Едва уловимо вздохнув, Наташа кивает — взгляд отрешённо скользит по столу, заваленному пустыми чашками кофе и разобранными деталями.
— Кстати, — на мгновение её голос внезапно звучит легче, с едва уловимой ноткой иронии, — у тебя всё ещё есть жена. Или ты забыл?
Тони вздрагивает, словно её слова вырвали его из глубокого транса.
— Пеппер… — бормочет он, проводя рукой по лицу.
— Да, Пеппер, — Наташа приподнимает бровь, и губы её слегка изгибаются в улыбке. — Та самая женщина, которая, кажется, всё ещё любит тебя, несмотря на твою склонность к самобичеванию и одиночеству.
— Я не… — ворчливо начинает было Тони, но Наташа перебивает:
— Не оправдывайся. Просто помни, что ты не один — не только из-за нас. У тебя есть дом. И семья. Не зарывайся в эту яму слишком глубоко.
Она выдергивает флешку из порта, и экраны гаснут, оставляя их в темноте, разбавленной лишь светом из коридора.
Тони не сопротивляется.
— Пеппер, между прочим, вчера побила мой рекорд по меткости в тире: говорит, тренируется, чтобы пристрелить тебя, если снова исчезнешь на трое суток.
Уголок его рта дёргается против воли.
— Она стреляла холостыми?
— В тебя — всегда боевыми, — Наташа многозначительно пожимает плечами, соскальзывая со стола. — Вернись к ней, Тони. Записи никуда не денутся. А вот люди…
Он смотрит на флешку, лежащую между ними, словно на мину замедленного действия.
— Я просто… не могу остановиться, Нат, — признаётся он тихо.
— Потому что думаешь, что это поможет? — её голос звучит мягче, но всё ещё настойчиво. — Это не так, Тони. Всё, что нужно знать, у тебя уже есть. Питер жив — и ты тоже нужен ему живым, когда он проснётся. А я… — редкая уязвимость мелькает в её глазах. — Я когда-то научила его сбрасывать слежку. Думаю, он использовал это, чтобы защитить тебя.
Они замолкают, и приглушённый гул серверов заполняет паузу, пока Тони проворачивает флешку в ладони. На секунду кажется, что он вот-вот запустит ей в стену — но вместо этого протягивает Наташе.
— Спрячь. Где-нибудь, куда я не доберусь.
Она берёт её, пальцы ненадолго смыкаются вокруг его руки.
— Уже сделано. А теперь — домой, — Наташа с улыбкой кивает на выход. — Прежде чем Пеппер пришлёт за тобой Веронику.
Он хмыкает, но когда дверь за ней закрывается, Тони, самую малость помедлив, дрожащими пальцами тянется к телефону.
На втором гудке слышится сонное «привет», и в этом одном слове — весь его якорь.
***
Когда на Нью-Йорк опускается вечер, а небо, ещё недавно окрашенное в мягкие золотисто-розовые тона, заволакивает тяжёлыми от дождя серыми тучами, в холле на одном из средних этажей Башни раздаётся резкий, словно раскат грома, грохот распахивающейся двери. — Где он? — голос Мэй Паркер пугающе сдержан, но каждое её слово наполнено такой силой, что кажется громче любого крика. — Где Питер?! Тони, стоящий поодаль с чашкой кофе в руках, вздрагивает. Он знал, что рано или поздно этот момент настанет, но проще от этого нисколько не становится — потому что, встретившись с ней взглядом, больше всего на свете ему хочется без лишних разборок провалиться прямиком в преисподнюю. Отставив чашку, он делает шаг ей навстречу, поднимая руки в жесте, который должен был бы успокоить, вот только Мэй успокаиваться не хочет. — Мэй, послушай... — осторожно начинает он, но она тут же перебивает — и в тёмных глазах сверкает что-то пострашнее молний, поблёскивающих на горизонте. — Нет, Тони, ты послушай! — выпаливает Мэй, в пару мгновений оказываясь с ним лицом к лицу. — Ты обещал, что он будет в безопасности. Обещал, что будешь следить за ним! Чёрт возьми, Тони, Питер — всё, что у меня есть! А теперь он... — голос, дрожащий от гнева и боли, срывается, и она на мгновение замолкает, пытаясь собраться. — Он лежит там, а ты даже не смог мне сразу сказать! Ещё шаг вперёд — и палец Мэй утыкается ему в грудь, а в словах её звенит сталь. — Ты использовал его — только и делал, что использовал. Он всего лишь ребёнок, а ты просто взял и… втянул его в ваши разборки! Тони молчит, лицо становится каменным. Он знает, что Мэй права, по крайней мере, отчасти, но оправданиям сейчас не время — и он лишь коротко кивает в сторону лифта. — Я понимаю твою злость, Мэй, но... Сейчас важно, чтобы ты была с ним. Я отведу. Мэй не ждёт — стиснув зубы и круто развернувшись на каблуках, она практически бежит к лифту. Тони следует за ней, пытаясь сохранить хотя бы видимое спокойствие, но пальцы всё равно слегка дрожат, когда он задаёт на панели управления медицинский этаж. Поднимаются они в гнетущей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Мэй. Когда двери открываются, она выходит первой, взволнованно оглядываясь вокруг, и Тони указывает ей путь к палате. — Здесь. Осторожно приоткрыв дверь, она заглядывает внутрь — и, в ужасе прижав ладонь ко рту, на долю мгновения застывает на пороге, прежде чем торопливо подойти к постели, уронив сумку на пол. — Питер… — голос Мэй срывается, и, нежно коснувшись его щеки, она зажмуривается, тщетно пытаясь сдержать всхлипы и вздрагивая всем телом. Беспомощно стоя в дверном проёме, Тони не решается ни войти, ни что-либо сказать — знает, что всё сейчас будет зря. Но стоит ему шевельнуться в направлении коридора, чтобы оставить их с Питером наедине, как Мэй вдруг оборачивается — и смотрит на него с такой ненавистью, подобную которой он не встречал никогда прежде. — Если он не придёт в себя... — с дрожью выдавливает она, но не заканчивает фразу — лишь медленно качает головой, поджав губы, и вновь возвращается взглядом к лежащему в окружении мониторов Питеру, заключая его ладонь в свою. Тони покидает палату, не произнеся больше ни слова. А Мэй сидит рядом с Питером, и слёзы капают на его руку, пока она шепчет ему что-то голосом, полным любви и боли, молясь, чтобы он услышал её. Чтобы вернулся — потому что без него весь её мир рухнет.***
Очередная бессонная ночь превращает общую гостиную Башни в островок приглушённого света и тяжёлых мыслей, окутанный тягучей тишиной. Сидящий на диване Стив гипнотизирует полуостывшую чашку кофе, опершись локтями о колени. Клинт, распластавшись рядом, жуёт соломинку от давно опустевшего стакана, швыряя дротики в мишень на стене — все в яблочко, но лицо его кислое, будто каждый раз промахивается. В соседнем кресле Брюс склонился над планшетом, бесцельно пролистывая вкладку за вкладкой, а в стороне, прислонившись к холодильнику, Баки методично разбирает и собирает нож. Наташа стоит у окна, спиной к остальным, будто пытаясь разглядеть что-то одной ей известное среди мерцающих в ночной непогоде манхэттенских огней. — Итак, — начинает Стив, не поднимая взгляда. — Завтра первый допрос. Предложения? Клинт хмыкает, выплёвывая соломинку. — Предложение: сбросить этого доктора с крыши. Повторять, пока не заговорит. — Уже пробовали с Локи, — Наташа бросает без эмоций. — Не сработало. — Значит, завтра начинаем танцевать вокруг него с бубном, — последний дротик втыкается так резко, что мишень падает на пол. — Спрашиваем: «Почему вы злой?» Он отвечает: «Потому что могу». Все аплодируют. Стив ставит чашку с таким стуком, что кофе расплёскивается по столешнице. — Это не шутки, Бартон. Протокол требует попытки, — он на мгновение замолкает, будто впервые в жизни сомневаясь, верит ли собственным словам. — Мы знаем, что он не станет говорить. Но если не попробуем... — То что? — Баки угрюмо перебивает его. — Помнится, в сорок третьем Гидра любила таких: молчаливых, с блеском в глазах — вот и сейчас, пожалуй, мало что изменилось. Этот ваш доктор... Я видел его несколько лет назад, когда он консультировал Гидру по части очистки мозгов. Стоял в сторонке, смотрел на процедуры, как на опыты в лаборатории. Спросил у компьютера Золы: «А что если увеличить дозу электричества? Для чистоты данных»,— нож защёлкивается с резким, как выстрел, звуком. — Зола тогда засмеялся. Сказал, что тот «на редкость любопытный маньяк». — Научное любопытство, — врезается в паузу тихий голос Брюса. — Оно... опаснее идеологии. Идеологию можно понять, предсказать. А вот жажда знаний без границ... — он морщит лоб, стягивая очки с переносицы. — Мы даже не знаем, что именно происходило с Питером. Переломы? Токсины? Генетические модификации? Тони молчит, Питер уже второй день в коме, а Фьюри раздаёт обещания, как конфетки на Хэллоуин. — Нат, — Стив поднимает голову, и, словно чувствуя его взгляд затылком, Наташа неуютно сжимает пальцами рукава свитера — старый нервный жест, известный только тем, кто знает её без брони. — Ты видела записи? Она замирает на секунду, будто решая, как правильней ответить: — Достаточно, чтобы понять: Питер выжил вопреки, а не благодаря. У меня почти получилось вернуть Тони в строй, но после того, как приходила Мэй Паркер… Баки перестаёт вертеть нож. — Он же не… — Не спит. Не ест. Не говорит, — перечисляет Наташа. — Классика. И если так продолжится, мы потеряем двоих. Стив скрещивает руки. — Мы должны его вытащить. — Как? — Брюс надевает очки, искажающие отражение света. — Он отгородился даже от Пеппер. — Допрос он абсолютно точно не пропустит, — бормочет Наташа. — Это… гораздо более личное, чем кажется на первый взгляд. Я слышала, как доктор отзывался о Тони в записях с флешки, — она наконец поворачивается к остальным лицом. Ночной Нью-Йорк за её спиной — море огней, ни один из которых не освещает путь к ответам. — Пока не уверена, в каких именно обстоятельствах всё произошло, но они определённо пересекались раньше. Гораздо раньше. И, мягко говоря, остались друг от друга не в восторге. — Значит, доктор — старый знакомый Старка? — Брюс поднимает бровь. — И всё это из-за… обиды на его подход к науке? — Не просто обиды, — Наташа качает головой. — Он считает, что Тони растратил свой потенциал впустую. А Питер… стал своеобразным доказательством его правоты — и вкладом в «науку» заодно. Клинт мрачно фыркает: — Отлично. Противник — обиженный гений с манией величия. Стандартный вторник. Так что с утра пораньше все делаем серьёзные мины, задаём умные вопросы, доктор смеётся нам в лицо, а мы делаем вид, что это не бесит. — Нет, — Стив твёрдо стучит кулаком по столу. — Мы найдём слабость. У каждого она есть. Наташа усмехается — сухо, без тени иронии. — Его слабость — Тони. И он уже выиграл по всем фронтам. Кофемашина вдруг оживает, булькая кипятком, и все вздрагивают, будто разорвалась бомба. Клинт встаёт, растягиваясь с преувеличенной неохотой: — Ладно, гении. Я спать. Завтра нас всех ждёт увлекательный день: восемь часов слушать, как психопат молчит. Оставив за собой шлейф сарказма, он скрывается в полутьме коридора, попутно подбирая с пола утыканную дротиками мишень. Практически тут же Брюс удаляется следом, бормоча что-то о перепроверке данных. Тишина снова натягивается, прерываемая только тиканьем часов над дверью. Где-то вдали гудит лифт — может быть, Стрэндж проверяет Питера. Или Тони снова бежит от одного кошмара к другому. Проходит ещё какое-то время, прежде чем приоткрывается дверь и входит Пеппер, закутанная в слишком большой для неё кардиган Тони, будто пытаясь спрятаться в нём от тяжести ночи. Волосы собраны в небрежный пучок, под глазами — синева, которую не скрыть даже полумраком. Она замирает при виде собравшейся на кухне троицы, и на мгновение кажется, что вот-вот развернётся обратно — но Стив уже кивает ей, жестом приглашая сесть рядом, а Наташа достаёт из шкафа чистую чашку. — Кофе? — спрашивает Наташа, хоть и сама прекрасно знает ответ. — Чай. Если есть что-то... без кофеина, — голос Пеппер звучит хрипло, будто она не спала неделю. Баки молча протягивает ей коробку с ромашкой — жест неожиданно мягкий для его облика. — Он всё ещё там? — Стив не уточняет, кто именно. Все понимают. Пеппер кивает, обхватывая чашку дрожащими пальцами. — В мастерской. Опять смотрит записи... Я... Я не знаю, что хуже: видеть его таким или понимать, что я не могу это остановить. Наташа прислоняется к кухонному островку, скрестив руки. — Ты пробовала выдернуть шнур? — У него три резервных генератора, — Пеппер пытается улыбнуться, но выходит скорее гримаса. — И ИИ, которые меня тут же сдадут. — Значит, шантаж, — Наташа приподнимает бровь. — Угрожай разводом. — Нат, — Стив бросает предупредительный взгляд, но Пеппер вдруг тихо смеётся, глядя в чашку — горько, почти беззвучно. — Он бы согласился. Сказал бы: «Правда? Я уже подготовил документы». А потом замолчал бы на неделю. Стив приподнимает руку, но останавливается, вернув её на колено, будто боясь разбить хрупкое перемирие тишины: — Он не справился бы без тебя. Тони... — Тони не справляется со мной, — Пеппер оборачивается, и в её глазах — ярость, источенная бессилием. — Он закрывается. Снова. Как после Нью-Йорка. Как после Альтрона. Как... — голос дрожит, но она резко обрывает себя, стиснув зубы. Баки вдруг прочищает горло, надламывая повисшую в воздухе неловкость. — Он вернётся. Когда перегорит. Такие... не умеют гаснуть. — Спасибо за поэзию, — Пеппер хмыкает, но в уголках её рта дрожит что-то вроде благодарности. — Просто... если завтра он попытается сделать что-то глупое... — Мы привяжем его к стулу, — Наташа перебирает ножом для масла, который внезапно оказывается в её ладони. — Металлическими тросами. — Я принесу тросы, — невозмутимо припечатывает Баки, с тихим скрипом перебирая пальцами металлической руки. Стив качает головой, но улыбка — первая за вечер — трогает его губы: — Думаю, нам хватит щита. Пеппер переводит между ними взгляд, и на мгновение кажется, что вес на её плечах становится самую малость легче. — Вы все просто ужасные лжецы, — бормочет она, и на этот раз слова пронизаны теплотой. — Но спасибо. За... попытку. Молчание. Где-то опять гудит лифт. Баки отворачивается к окну, будто вспомнив что-то своё. — Спасибо, — наконец вновь шепчет Пеппер, хоть и неясно, кому именно. — Мне... пора. Проверю, как там Питер. И… ещё раз попробую уговорить Тони поспать. Хотя бы час. Она ставит чашку, так и не допив, и выходит, вновь оставляя их втроём. — Интересно, — усмехается Наташа, когда шаги Пеппер растворяются вдали, — когда это мы стали экспертами в семейной психологии? Стив вздыхает, складывая пополам салфетку, чтобы протереть кофейное пятно на столе. — Когда перестали быть просто командой. А Баки лишь едва различимо хмыкает, глядя в окно, где первые холодные лучи рассвета царапают горизонт — медленно приглушая мерцание города, равнодушного к их маленьким трагедиям.
