Если бы только я...

      Пристально сощурившись, ЭмДжей задирает голову, прикрыв глаза козырьком ладони: Башня Мстителей вздымается перед ней холодным стеклянным монолитом, безмолвно отражающим ноябрьскую серость — хмурое, мокрое небо, словно просевшее под тяжестью первого снега. Ветер безжалостно треплет пожухлые листья, рвёт их с деревьев, швыряет об землю, и, слыша безжизненный хруст под ногами, она задумывается, отчего нельзя точно так же растоптать и собственное волнение.       «Просто стажировка», — всплывает в памяти голос Питера — такой беспечный, будто он и впрямь рассказывал о подработке в каком-нибудь заурядном офисе, а не в самом эпицентре вселенских угроз.       ЭмДжей прикусывает губу.       Шестьдесят семь процентов уверенности. Всего немногим больше, чем две трети, но вместе с тревожным сообщением от Неда — всё же достаточно, чтобы перебрать в памяти все странности, скопившиеся за последние пару месяцев: каждую нелепую отговорку, каждый уклончивый взгляд, каждый раз, когда Питер словно бы выпадал из реальности, бесцельно уставившись куда-то сквозь свои дрожащие ладони.       Шестьдесят семь — число не круглое, неудобное, застрявшее где-то между «возможно» и «бред». И совсем не помогает ситуации тот факт, что прямо сейчас он валяется в коме где-то за этими неприступными стенами и никто не говорит ей почему.       — Ну же, Джонс. С каких это пор тебя пугают ответы? — бормочет она себе под нос, поправляя на плече рюкзак и устремляясь вперёд с такой решимостью, словно готовится штурмовать вражеский бастион. Лежащий в кармане пропуск, однажды протянутый ей «просто на случай, если вдруг станет скучно», уже давным-давно просрочен, но Питер как-то обмолвился, что система иногда глючит.       ЭмДжей надеется, что сегодня — один из таких дней.       Главный холл Башни оказывается на удивление пуст, и звук, с которым подошвы кед чиркают по мраморному полу, звонким эхом разлетается вокруг. Неловко оглядевшись по сторонам, она замечает стойку охраны, заваленную бумагами, а за ней — седого мужчину в рабочей форме, выглядящей чересчур ярко для этого места. Морщины на его лице сплетаются в узор, словно карта прожитых жизней, а взгляд из-под тёмных очков блестит с таким озорством, будто он хранит какой-то одному ему ведомый секрет, и на полпути ЭмДжей невольно притормаживает, не в силах понять, с чего вдруг он кажется ей настолько знакомым. Но охранник, словно за милю почуяв её нерешительность, уже откладывает кроссворд.       — Приветствую, юная леди! — голос его оказывается пронизан тёплой, самую малость скрипучей хрипотцой. — Вы либо заблудились, либо решили перевернуть с ног на голову нашу штаб-квартиру. Ставлю на второе.       — Мишель Джонс, — бормочет она, предательски дрожащей рукой вытаскивая пропуск. — Я к Питеру Паркеру, он…       — Попал в переплёт, знаю-знаю, — охранник тяжело вздыхает, словно отмахиваясь от грустных мыслей, и, даже не взглянув на её карточку, принимается сосредоточенно рыться по своим карманам. — Но ты не волнуйся, у нас тут от сюжетных перипетий ни герои, ни простые смертные не застрахованы. Главное — чтобы рядом вовремя оказался кто-то, готовый подставить плечо.       Внезапно выудив из форменного пиджака леденец на палочке, он как ни в чём не бывало протягивает его ЭмДжей, вынуждая ту озадаченно нахмуриться.       — А это ещё зачем?       — Проходи, пока не передумала, — конфета оказывается в её ладони быстрее, чем удаётся хоть что-нибудь возразить, — больничное крыло у нас на тридцать пятом этаже. Скажешь, что Стэн пропустил.       Она машинально кивает, чувствуя, как недоумение лишь экспоненциально возрастает с каждой проведённой здесь минутой, и только оказавшись в лифте вдруг осознаёт всю абсурдность ситуации: она, Мишель Джонс, идёт прямиком в логово супергероев с леденцом вместо пропуска, чтобы навестить парня, который… который что? Перегорел на стажировке? Вышел из окна по неосторожности? Врёт ей с того самого дня, как они познакомились?       — Эй! — окликает её Стэн уже перед тем, как зеркальные двери лифта смыкаются. — Раз уж ты здесь, не бойся задавать вопросы!       Он заговорщически подмигивает ей напоследок, и ЭмДжей ловит себя на мысли, что этот старичок отчего-то кажется ей загадочнее любого из обитателей Башни.       Внешне — обычный охранник. Внутри — целая вселенная чудес.       Безлюдная пустота медицинского этажа с первых мгновений обволакивает её мутной, слегка застоявшейся тишиной, словно болото, однажды попав в которое, больше не выбираются, и всё же, стиснув в руке леденец, она упрямо идёт всё дальше и дальше по коридору, пока наконец не замечает табличку «П. Паркер».       — Так просто от меня не спрячешься, — победоносно хмыкает ЭмДжей, даже не отдавая себе отчёта, как ускоряет шаги.       Но дверь открывается раньше, чем ей удаётся хотя бы схватиться за ручку, и, чудом затормозив, она едва не впечатывается лицом в чей-то тёмно-синий свитер. Возникший на пороге мужчина — высокий, широкоплечий, с усталым взглядом, исполненным мягкой проницательности, — осторожно прикрывает дверь позади себя, загораживая плечом проход.       — Ты к Питеру?       Даже не вздумай дёргаться, Джонс. Это всего-то-навсего парень из учебника по истории.       — Мы учимся вместе. ЭмДжей.       — Стив Роджерс, — коротко улыбается он, словно бы это имя — простая формальность, а не само по себе легенда. — Рад, что у него есть кто-то, кто… не боится сюда приходить.       — А у вас что здесь, минное поле? — фыркает она, замечая, как уголки его губ непроизвольно дёргаются в ответ.       — Хуже. Тони Старк, — Стив делает шаг в сторону, освобождая ей путь. — Он сейчас внутри, так что готовься к последствиям кофеиновой интоксикации и светской беседе в духе «зачем ты здесь».       Она сжимает леденец так крепко, что обёртка впивается в ладонь.       — У меня есть конфета. Думаю, справлюсь.       Стив тихо смеётся, и на мгновение в больничном коридоре становится самую малость светлее.       — Тогда удачи, — сделав было шаг, он оборачивается, добавляя уже чуть серьёзней: — Я читал, что пациенты в коме иногда… могут слышать. Попробуй разговорить его, ладно?       — Идёт, — кивает ЭмДжей. — Скажу, что Капитан Америка теперь в курсе, что в его честь называют котят.       Брови Стива озадаченно взмывают вверх, на что она, пожав плечами, невозмутимо поясняет:       — Ему было восемь. А Кэпа, между прочим, до сих пор дома у Паркеров за порядком следит — всем кошкам кошка, вам бы понравилась.       По-доброму усмехнувшись, он лишь покачивает головой и, вежливо кивнув на прощание, наконец удаляется в направлении лифтов, оставляя её наедине с дверью палаты интенсивной терапии — и целым минным полем секретов за её порогом.       Мысленно сосчитав до десяти, ЭмДжей набирает в грудь побольше воздуха. Сглатывает, чувствуя, как ни с того ни с сего пересыхает горло. А пальцы уже сами собой оплетают дверную ручку, и, потянув за неё, она с замиранием сердца ощущает лёгкое дуновение стерильного воздуха на щеках.       Взгляд быстро привыкает к полумраку, тускло разбавленному просачивающимся сквозь жалюзи солнцем, и, оказавшись внутри, она невольно застывает при виде безмолвной фигуры, лежащей в окружении трубок и мониторов — и, честно говоря, больше смахивающей на рождественскую ёлку, чем на живого человека.       Нет.       Нет же.       Это не Питер.       Питер — это тёплые карие глаза, забавно искрящиеся, когда он смеётся. Это непослушные кудри волос, которые он вечно пытается пригладить перед выходом к доске. Это руки, взволнованно размахивающие в воздухе, когда он объясняет очередную безумную теорию по «Звёздным войнам».       А это… это едва ли призрак того, каким она его запомнила.       — Ты либо заходи, либо проваливай, но дверь хоть с какой-нибудь стороны закрой. Сквозняк.       Голос Старка вживую звучит устало и глухо, совсем не так, как ЭмДжей его себе представляла, и, повернув голову, она с удивлением обнаруживает вовсе не каждому первому знакомое лицо с обложки Forbes, а самого обычного человека, развалившегося в кресле возле больничной койки, перекинув ноги через подлокотник, — и, судя по виду, не спавшего вот уже несколько дней.       — Мишель Джонс-Уотсон. Гений с чёрным поясом по сарказму, — щёлкает он пальцами, будто бы наконец её вспомнив. — Пит предупреждал, что ты умеешь убивать взглядом.       Она демонстративно кладёт леденец на тумбочку рядом с фотографией Питера и Неда, корчащих нелепые рожи на школьном фестивале.       — Тогда можете начинать бояться.       Старк косится на конфету с таким подозрением, словно в ней может быть спрятана бомба.       — Ладно, Джонс, — помедлив, он отодвигает второе кресло ногой. — Ты ведь пришла, чтобы принца из хрустального гроба вытащить? Было бы как нельзя кстати.       — Принцы обычно не впадают в кому на стажировках, — хмыкает она, присаживаясь рядом, прежде чем перевести взгляд с него на Питера и обратно. — А вы всех подчинённых так... опекаете?       — Только тех, кто умудряется облажаться эпичнее меня, — прочистив горло, Старк отъезжает в кресле и, сделав пару шагов к окну, приподнимает жалюзи, как будто внезапно заинтересовался видом на стремительно скрывающийся под снегом Манхэттен. — Это у нас в корпоративный соцпакет входит.       — Эпично облажаться — это когда в дедлайн забываешь пароль от рабочей почты, — пристально буравя его спину взглядом, прищуривается ЭмДжей. — Что с ним на самом деле произошло?       — Лабораторный инцидент.       — Лабораторный инцидент, значит, — нарочито медленно повторяет она и с удивлением подмечает, как вздрагивает его челюсть. — Это вы так от неудобной правды за договором о неразглашении прячетесь?       — Прячусь? — практически оскорблённо фыркает он, с преувеличенным интересом разглядывая первый ноябрьский снегопад. — Пацан это соглашение в глаза не видел, максимум — пропуская через шредер вместе с остальной здешней макулатурой. Подобные вещи не в моём стиле.       — Тогда потрудитесь уж объяснить, каким образом безобидная сортировка бумажек вот к этому привела, — не отступает она, упрямо кивая в сторону Питера.       Потому что если чему-то её и научила эта странная, опутанная паутиной недомолвок дружба, так это чувствовать, когда люди отчаянно пытаются что-то скрыть. Потому что пальцы, до побеления впивающиеся в подоконник, за деланной небрежностью не спрячешь, как ни старайся. Да потому, наконец, что Питер лежит здесь как будто его переехал грузовик с проблемами, а Старк… смотрит на него так, словно всё на свете отдал бы за возможность поменяться местами.       — Бесплатный совет на будущее: не стоит лезть куда не просят, — до непривычного тихо вдруг произносит он. — Поверь, не твоё это дело.       — Касается Питера — значит, моё! — не выдержав, выпаливает ЭмДжей, и кресло грохочет по полу, когда она неожиданно даже для самой себя вскакивает на ноги. — Это мой лучший друг, и если с ним что-то случилось просто потому, что вы…       — Потому что я что? — Старк оборачивается, невольно вынуждая её отпрянуть, но вместо ярости в этом остром, загнанном взгляде она натыкается на что-то куда более страшное. Что-то разбитое. — Довёл до этого? Проморгал? Не уберёг? Ну же, выбери, Джонс, все варианты верные!       Снег за окном валит всё гуще. Липнет к стеклу, срывается вниз, мокрыми клочьями расчерчивает трепещущие на ветру дорожки. И в этот момент ЭмДжей понимает, насколько же нелепо промахнулась, встретившись с ним лицом к лицу — и всё равно толком не разглядев, как где-то глубоко внутри, увитое колким сарказмом и уже едва ли скрытое дотлевающей завесой вины, полыхает горе — загнанное в угол безысходностью и оттого сжигающее всё на своём пути.       Медленно опускаясь обратно в кресло, она невольно отводит взгляд, и давящий тишиной полумрак становится практически осязаемым.       — Знаете… Питер о вас говорил, — наконец произносит ЭмДжей, едва различимо смягчая голос. — Много. Слишком много, если честно.       — И?       — И я никогда не понимала, почему, — она наклоняется вперёд, осторожно заключая руку Питера в свои ладони и мягко принимаясь выводить кончиками пальцев тёплые круги по бледной коже, словно бы в него это способно заново вдохнуть жизнь, а ей — дать хоть какую-то опору. — Да, вы, конечно, знаменитость, живая легенда и всякое прочее, вот только Питер не из тех, кто ведётся на кричащие заголовки. И всё же вы были единственным, о ком он рассказывал со звёздами в глазах — так, словно…       ЭмДжей замолкает, вспоминая его восторженные тирады после первых проведённых в Башне дней, его неизменно сияющий взгляд, когда он без умолку болтал о новых технологиях, о проектах, о том, как Старк на бегу объяснял ему теорию относительности в перерывах между совещаниями. И как потом, недели спустя, этот восторг постепенно сменился чем-то другим — более тёплым.       Более… личным.       — Он вас обожал, — выдавливает она.       — Потому что дурак, каких ещё поискать надо, — бормочет Старк, бегло скользнув по Питеру взглядом и тут же отворачиваясь, будто не желая оказаться пойманным с поличным.       — Согласна, — кивает ЭмДжей. — Но не настолько, чтобы восхищаться кем попало.       — Ты к чему клонишь?       — К тому, что вы для него не просто работодатель. А Питер для вас больше, чем стажёр.       Уже не вопрос — утверждение.       — Питер для меня — заноза в заднице, — отмахивается он, наконец присаживаясь и отчего-то избегая смотреть ей в глаза. — Не ищи скрытых смыслов.       — А вы не ищите оправданий. Лучше признайтесь по-честному, почему не скинули его на кого посвободней, а вместо этого сами дежурите здесь.       — Потому что когда он придёт в себя, никто другой не выдержит наполовину посвящённый квантовой механике поток сознания, стабильно случающийся с ним за завтраком.       ЭмДжей приподнимает бровь.       — За завтраком?       Старк замолкает, будто осознав, что сболтнул лишнего.       — Метафора, — уклончиво бросает он, но для неё это звучит как самая неубедительная отговорка из возможных.       — Вы живёте вместе?       — Нет.       — Но он ночевал в Башне.       — У нас есть гостевые комнаты.       — Вы вот уже как год записаны в качестве его экстренного контакта в школьной картотеке. Сразу после тёти Мэй.       — А вот это уже на грани сталкерства, Джонс, — он подозрительно сощуривается.       — Я президент научного клуба, — невозмутимо парирует она. — А это всего лишь необходимая для подачи конкурсных заявок информация.       — Ты что, детективную карьеру строишь? — фыркает Старк, и в этом сквозит странная смесь недовольства и плохо скрываемого уважения. — Ладно, держи чистосердечное за находчивость: да, я разрешал ему допоздна засиживаться в мастерской. Да, пару раз подвозил после школы. И да, я знаю, что он ненавидит брокколи, фанатеет от «Звёздных войн» и до сих пор боится темноты, хотя ни за что не сознается в этом. Довольна?       ЭмДжей не моргает.       — Нет.       — Потому что?       — Потому что это не объясняет, — она наклоняется чуть ближе, и голос становится тихим, но звучит от этого лишь острее, — почему вы так упорно настаиваете, что Питер для вас совсем не важен.       Старк стискивает зубы, отворачиваясь, и всё же ЭмДжей успевает заметить, как в тёмных, усталых глазах вспыхивает что-то настолько болезненное, как будто она ему нож в самое сердце ввернула.       — Потому что если признать что-то вслух, — слова надтрескиваются, и он проводит рукой по лицу в тщетной попытке стереть непрошеные эмоции, — то терять потом будет невыносимо. А у вселенной насчёт меня пунктик: как только называешь вещи своими именами, она эти самые имена берёт и… превращает в эпитафии.       Тихо.       Так тихо, что слышно, как снежинки царапают стекло.       ЭмДжей прикусывает щёку, чувствуя, как что-то внутри сжимается в неуютный комок. Она ждала в ответ чего угодно — сарказма, отговорок, может быть, даже злости, — но только не этой вот хрупкой, почти кровоточащей искренности от человека, казалось бы, вообще на такое не способного.       — Вы же… боитесь, — внезапно осознаёт она, и слова вылетают сами собой ещё до того, как она успевает их обдумать — не то что остановить. — Боитесь, что если хоть на секунду дать себе слабину, то по закону подлости вселенная тут же у вас его отнимет. А самое страшное — если Питер никогда не придёт в себя, а вы… так ему и не скажете.       Старк замирает — и на мгновение ЭмДжей кажется, что её вот-вот опрокинет взрывной волной, насквозь изрешетив осколками, но вместо этого плечи его опускаются, а сам он лишь сдавленно выдыхает, будто бы вконец лишившись сил.       — Ты права, — глядя куда-то сквозь Питера, едва-едва различимо вдруг шепчет он. — Я боюсь. С каждым чёртовым днём всё сильнее.       Признание растворяется в шуме аппаратуры, и, коротко скользнув взглядом по его измождённым усталостью чертам, ЭмДжей неосознанно сжимает пальцы Питера самую малость крепче.       — Бояться — нормально, — осторожно произносит она, толком не зная, кому из них это сейчас важнее услышать. — Но он… он вернётся. Обязательно, — уже чуть твёрже, — иначе это будет слишком несправедливо, а Питер терпеть не может несправедливость. Сами же знаете.       — Вы с ним действительно два сапога пара, — прикрыв глаза, бормочет Старк, и на мгновение в уголках его рта вздрагивает что-то отдалённо напоминающее усмешку. — Та же непробиваемая упёртость. Знаешь, чем подобное кончается?       — Тем, что вы выходите проветриться, — ЭмДжей кивает в сторону двери. — Хотя бы на десять минут, а лучше на полчаса. Вот, — схватив с тумбочки леденец, она наставляет его на Старка, полностью игнорируя его недоумённое выражение лица. — Пока не разберётесь — не возвращайтесь.       — Во-первых, я вещи из рук брать не люблю. А во-вторых… — начинает было он — но прежде, чем успевает что-либо добавить, она невозмутимо запихивает леденец прямиком в нагрудный карман его пиджака и, отодвинув своё кресло, решительно направляется к двери, со всей силы распахивая её наружу.       Прохладный коридорный воздух врывается в палату, мешаясь с запахом лекарств, и, обернувшись, ЭмДжей с вызовом вздёргивает бровь.       — Давайте, у нас тут вообще-то… как вы там говорили, сквозняк?       — Ты…       Медленно вытаскивая из кармана леденец, Старк смеривает её таким взглядом, будто пытается не то прожечь в ней дыру, не то оценить наглость по шкале от нуля до чего-то абсолютно нецензурного, но ЭмДжей не двигается с места — лишь, тихо стукнув пяткой, подпирает дверь.       Ядовито-розовый фантик жалобно хрустит в его руках, когда, не сводя с неё глаз, он разворачивает его с преувеличенной театральностью.       — … настоящий кошмар, — наконец заканчивает он фразу, по интонации подозрительно смахивающую на комплимент.       А затем, к её изумлению, Тони Старк — гений, миллиардер, человек, привыкший, чтобы перед ним расступались, — подчиняется.       Кладёт леденец в рот, прикусывая его с лёгким щелчком. Небрежно толкнув своё кресло ногой, поднимается — и неторопливо проходит мимо, слегка покачивая головой, будто и сам не может поверить в происходящее.       — Десять минут, — бросает он через плечо, и ЭмДжей ловит мимолётную гримасу на его лице — не то от ядерно-сахарного привкуса, не то от собственной уступчивости. — Если проснётся — кричи.       Дверь с тихим стуком закрывается за ним, и только теперь, когда адреналин понемногу сходит на нет, она замечает, как мелко дрожат колени, а сердце безумно колотится где-то в горле.       Сдавленно выдохнув, ЭмДжей поворачивается к Питеру, и неожиданная пустота палаты кажется ещё более кричащей, чем прежде, словно без Старка комната лишилась последних красок: осталась лишь снежная кутерьма за окном, тусклое мерцание мониторов и бледное, как больничные простыни, лицо, наполовину спрятанное под кислородной маской.       Медленно возвращаясь к кровати, она придвигает кресло поближе. Снова находит руку Питера — слишком холодную, слишком лёгкую, как будто он уже наполовину растворился в этом белом стерильном небытии.       — Ну что, Паркер, — бормочет она, проводя большим пальцем по его костяшкам, — похоже, я всё-таки недооценила твою способность находить проблемы на собственную голову.       Она замолкает, давая ему возразить, но так и не слышит в ответ ни единой глупой отмазки — только монотонный писк прибора, выписывающего на экране одну кривую за другой.       — Ты, конечно, имеешь право хранить молчание,— откидываясь в кресле, цокает языком ЭмДжей. — У всех подозреваемых оно есть. Но знаешь, это всё больше напоминает эксперимент с котом Шрёдингера: пока я не открою ящик, ты с равной вероятностью можешь оказаться и моим лучшим другом, и… кем-то, кого я совсем не знаю. Хотя, если честно, тут уже давно не пятьдесят на пятьдесят.       Потрёпанный блокнот, тот самый, со всевозможными зарисовками людей в кризисных ситуациях, оказывается у неё на коленях, и, вытащив из пенала карандаш, ЭмДжей продолжает:       — Шестьдесят семь процентов — вот настолько я уверена, что ты врёшь. А это, между прочим, уже даже больше, чем две трети, — хмыкает она, шурша грифелем по странице. — Можешь считать, что это — все твои внезапные исчезновения, помноженные на синяки и ссадины от «падений с велика», хотя мне-то прекрасно известно, что он у тебя давным-давно сломан. И да, я своими глазами видела, как в прошлом году ты не дал здоровенному шкафу свалиться на пятиклашку в библиотеке. Одной рукой подхватил, как будто эта махина не весит больше нас с тобой вместе взятых.       Штрихи становятся жёстче, отрывистей, как будто ЭмДжей пытается выцарапать ими всю правду из бумаги.       — Но самое забавное, — фыркает она, — что, даже несмотря на все эти дурацкие проценты, я всё равно сижу тут с тобой. Потому что остальные тридцать три — это по-прежнему ты, который допоздна страдал вместе со мной над проектами. Ты, который из раза в раз хвалил моё подгорающее печенье. Ты, который… всегда находил, как заставить меня улыбнуться. Даже когда мне совсем этого не хотелось.       Горло сдавливает чем-то горьким, и, шмыгнув носом, ЭмДжей вырывает страницу, сминая её в кулаке. Бумага шелестит точь-в-точь как листья под ногами тем вечером, когда она случайно наткнулась на мокнущего под дождём Питера и, схватив за руку, потащила к себе домой.       — И да, я злюсь, — она разжимает пальцы, разглаживая рисунок на коленке. — Очень. Но если ты думаешь, что какая-то дурацкая тайна — это повод от тебя отвернуться, то ты ещё больший болван, чем мне казалось. Потому что друзья — они не только для хороших новостей и весёлых моментов. Они для всего. Даже… вот для такого. Особенно для такого.       Штрихи карандаша упрямо проступают сквозь заломы на листе — небрежные, нервные, но узнаваемые, — складываясь в силуэт безмолвно лежащего Питера.       Всего в паутине вместо бесчисленных трубок и проводов.       — Вот поэтому я и не уйду, — выдыхает ЭмДжей, и голос дрожит сильнее, чем перед любыми школьными дебатами. — Даже если это значит, что каждый день надо будет сбегать с последнего урока и придумывать новые способы выпроводить твоего босса за дверь. Даже если… — она через силу сглатывает ком в горле, — даже если тебе нужно время. Но ты должен вернуться, Питер. Потому что я не собираюсь и… и не умею… прощаться. Ни так, ни вообще.       Она наклоняется чуть ближе, подсовывая рисунок ему под подушку, и самую малость дольше, чем следовало бы, задерживается у его лица.       — И ещё... — добавляет ЭмДжей уже совсем тихо, робкими пальцами убирая непослушную прядь волос с его лба, — Мэй себе места не находит от волнения. Мы с Недом её отвлекаем как можем, вот только он и сам в панике: два теста подряд уже провалил, а это, между прочим, беспрецедентный случай. Да даже Старк, похоже, не на шутку переживает — смотреть страшно. Так что если не для меня, то хотя бы для них… приходи уже в себя, придурок.

***

      Пропахший озоном искусственный полумрак вздрагивает от громогласной вспышки, на мгновение очерчивая силуэт в центре зала. Наташа стоит неподвижно — крохотная фигурка в спортивном костюме, вся словно сотканная из напряжения, — ровно до тех пор, пока очередная цель не материализуется напротив. Выстрел звучит ещё раньше, чем успевает раздаться предупредительный сигнал, и мишень рассыпается на пиксели, подсвечивая багровым зияющую дыру в голографической голове.       — Промахиваешься, — глухо хмыкает Тони, останавливаясь позади.       — За попаданиями прямиком в глаз тебе к Бартону, — она не оборачивается, привычным движением перезаряжая тренировочный пистолет. — Мои мишени пока не жалуются.       — Я не о стрельбе.       Новая цель зажигается впереди, но выстрела за этим больше не следует — только приглушённый вздох, в который спрессовано всё раздражение последних дней.       Молча засунув руки в карманы, Тони осторожно обходит её по кругу.       — Думаешь, мне самой нравится? — поворачивает голову Наташа, когда они наконец оказываются плечом к плечу. — Швецзенгер — образцовый манипулятор. Мы допрашиваем его вот уже три дня, и каждый раз он говорит ровно столько, чтобы не сказать этим вообще ничего. Ты ведь читал протоколы всех сессий — сам знаешь, что это игра в кошки-мышки, правила которой ему известны наперёд.       Непроницаемый взгляд скользит по его лицу, задерживаясь на палочке от леденца, зажатой между зубов, и Тони уже привычным движением отправляет её в противоположный уголок рта. С тех пор, как к Питеру зачастила его подружка, химозные недоразумения в кричащих обёртках стали для них своеобразным символом смены караула: каждый вечер Джонс объявляется на пороге с очередным леденцом, а Тони, к собственному удивлению, раз за разом без лишних слов оставляет палату ей.       — Ты просто не теми методами пользуешься, Романофф.       — Фьюри выразился предельно ясно: не трогать его до передачи Щ.И.Т.у, — Наташа прицеливается в очередную мишень — и выстрел звучит резко, практически зло. — Так что, при всём желании, пытки в нашу сферу возможностей не входят.       Тони набирает было воздуха, но она лишь предусмотрительно добавляет:       — А ещё чётче Фьюри дал понять, что тебя подпускать к Швецзенгеру нельзя — и вот с этим я уже на сто процентов согласна.       — Нат…       — Нет.       — Нат, — тихо повторяет он. — Ты ведь прекрасно понимаешь, к чему всё идёт: через пару дней Щ.И.Т. заберёт его с концами, и мы никогда не узнаем, чем могли помочь Питеру, пока такая возможность ещё была. Этот ублюдок играет вдолгую, глядя, как мы топчемся на месте, а время не утекает — его у нас попросту нет. Ни Стрэндж, ни Брюс, ни даже вакандцы понятия не имеют, с какой стороны подступиться к происходящему, а я… — слова звучат хрипло, точно ему пришлось протащить их через колючую проволоку, лишь бы вытолкнуть из груди. — Я инженер, Нат. Поиск решений — вся моя жизнь. Но каждую ночь, закрывая глаза, я до смерти боюсь, что с утра пораньше всё канет в небытие, и ни черта не могу с этим поделать. Прошу, просто… дай поговорить с ним. Без камер, без протоколов. Наедине.       Она опускает пистолет, наконец разворачиваясь к нему лицом, и даже сквозь завесу искусственных сумерек усталое недоверие в её глазах читается ярче некуда.       — Даже если я бы я согласилась, с чего ему вдруг с тобой откровенничать? Швецзенгер ненавидит тебя так же сильно, как ты его.       — Вот именно поэтому, — впившись в неё взглядом, он подаётся вперёд, словно хватаясь за призрачную соломинку. — Ненависть — единственное человеческое, что он из себя пока что не вытравил. Это эмоция, а эмоции…       — Делают людей неосторожными, — кивнув, договаривает за него Наташа. — Не поверишь, но, наблюдая за тобой, я в этом убеждаюсь на регулярной основе. И всё-таки… ты добровольно подставляешься под удар, а он лучше чем кто-либо ещё знает, куда целиться, чтобы разрушить тебя изнутри.       — Нат, я уже разрушен, — улыбается Тони — горько, бесчувственно, самыми уголками губ. — И по крайней мере в одном уверен наверняка: если не попробую, то никогда себе этого не прощу.       Она замирает, рассматривая его так, словно видит впервые: пристально, молча, долго — долго настолько, что Тони уже прочищает горло, подумывая свести всё в очередную неловкую шутку, как вдруг Наташа, прикрыв глаза, покачивает головой:       — Пятнадцать минут. Малейший намёк на агрессию — и сразу же заканчиваем. Я буду в дверях с транквилизатором наготове.       — Идёт, — не веря собственным ушам, поспешно кивает он, и Наташа смеривает его многозначительным взглядом в ответ.       — Транк для тебя, а не для него, — устало поясняет она, отточенным движением убирая пистолет в кобуру. — Жду возле допросной через полчаса. И, Тони… — уже чуть мягче, — надеюсь, этого времени хватит, чтобы ты передумал.

***

      — А, мистер Старк… Соскучились? Или совсем уже совесть замучила?       Взгляд доктора, сидящего к нему спиной, — полускучающее отражение в двойном стекле допросной — Тони ловит ещё с порога, и добрая половина припасённого на чёрный день самообладания уходит только на то, чтобы не смазать эту издёвку с уже осточертевшего ему лица.       — Совесть? Мы как-то с ней не особо общаемся, — фыркает он, с преувеличенной небрежностью усаживаясь напротив. — Я здесь скорее из любопытства.       — Напрасная трата времени, — пожимает плечом доктор. — Ваши попытки меня спровоцировать столь же предсказуемы, как и ваше… пристрастие к саморазрушению, особенно когда дело касается его, — едва успев возникнуть, равнодушная усмешка ускользает прочь. — Но, должен признать, наблюдать за этим крайне любопытно: разум, для которого не существует границ — и так отчаянно цепляется за биомусор из примитивного чувства собственности.       Пальцы под столом непроизвольно собираются в кулак, но на лице у Тони отпечатывается лишь усталая гримаса — непроницаемая смесь скуки и раздражения, отточенная до блеска за годы, прожитые под прицелами папарацци.       — Собственности? Ну это уж чересчур, — морщит он нос. — Я, в отличие от некоторых, коллекционированием людей не увлекаюсь — мне как-то больше сентиментальные железки по душе. Так что спешу огорчить, но устроиться штатной головной болью на полставки Питер выбрал сам, хоть для тебя добровольное сотрудничество, пожалуй, и звучит как дикость.       — Добровольное? — бровь доктора взлетает вверх. — Мистер Старк, вы путаете инфантильную привязанность к первому, кто проявил к нему интерес, с осознанным выбором. Подростковая психика — податливый материал. Голодный до одобрения. А вы… в нужный момент просто оказались ближе других и использовали это с присущим вам эгоцентризмом, выдавая эксплуатацию за менторство, — наручники мягко звенят на запястьях, когда он слегка подаётся вперёд. — Я ведь уже говорил: мы с вами не сильно-то отличаемся. Вы пользовались его верой в геройские идеалы так же, как я — физиологией. Разница лишь в том, что мои расчёты предопределили жизнь Питера задолго до того, как он по воле случая споткнулся о ваш порог.       — Не мне осуждать склонность к пафосу, док, — побарабанив пальцами по краешку стола, нарочито медленно произносит Тони, — но, кажется, с собственной значимостью ты самую малость перегибаешь.       — Констатация факта, не более, — невозмутимо возражает доктор. — Всё что происходит с ним последние несколько лет — следствие решений, некогда принятых именно мной, — короткая, колкая пауза. — Но вы ведь и сами об этом помните, не так ли?       Зубы приходится стиснуть так сильно, что сводит виски.       Вспоминать ему даже не приходится. Мысли сама собой обжигает одна из первых записей на флешке: бледный как полотно Питер, широко распахнутыми глазами уставившись на доктора, тщетно пытается отрицать в одночасье обрушившуюся на него горькую правду — о сверхспособностях, о пауках, о Гидре — за считанные мгновения до того, как ему впервые переломают пальцы.       «Занятная же вышла у тебя экскурсия, Паркер. Только вот лезть в террариум к моим экспериментальным образцам никто тебя не просил».       Всего лишь вторая их встреча, вслед за которой потянутся десятки таких же — исполненных боли, отчаяния и острых, словно скальпель, слов, без промаха бьющих в самое сокровенное. Три месяца кошмаров наяву, ни об одном из которых Питер так и не заикнётся вплоть до самого конца.       Что-то в выражении лица Тони всё же предательски надламывается, потому что уголки губ доктора едва заметно взлетают вверх.       — Пора бы уже принять действительность, мистер Старк, — в глазах его вспыхивает холодное удовлетворение, будто у исследователя, наблюдающего успешно выработанный рефлекс. — Науке Питер всегда принадлежал больше, чем когда-либо — вам. Хотя, сказать по правде… и кое-что общее всё-таки было. Беспечность — наивная, непростительная в вашем деле беспечность, — с тихим разочарованием в голосе выдыхает он. — Или для Нью-Йорка из ряда вон выходящее — уже настолько норма, что до встречи со мной ни вам, ни вашему маленькому протеже и в голову не приходило поинтересоваться, откуда вообще в его жизни взялись радиоактивные пауки?       Тони не отвечает сразу — только задумчиво хмыкает, с внезапной ясностью ощущая, как язвительный комментарий сам собой растворяется на языке.       — И правда, не приходило, — без колебаний встречает он взгляд доктора, и слова, впервые за долгое время лишённые сожалений, даются ему до непривычного легко. — Лично меня природа способностей Питера всегда волновала ровно настолько, насколько она помогала ему вернуться домой невредимым.       — Трогательно-то как, — устало вздохнув, доктор возводит глаза к потолку. — В таком случае, чем тратить время на пустые разговоры, лучше проведите его рядом с тем, что… осталось от вашей маленькой иллюзии семейного счастья. Пока ещё не стало слишком поздно.       Наташа, тенью застывшая у дверей, с едва различимым шорохом переносит вес с ноги на ногу, но Тони и без того понимает, как пристально она следит за каждым его движением — будто насквозь видя, как под надтреснутой маской спокойствия всё сильнее сжимается внутри него туго скрученное в пружину бессилие.       — Ничего личного, мистер Старк, — пожимает плечами доктор, словно озвучив нечто само собой разумеющееся. — Вы же с самого начала ждали, что я сорвусь, дав вам какую-то зацепку? Не поймите неправильно, идея сама по себе неплоха, вот только для этого требуется эмоциональная подоплёка, а вы мне по большей части… просто неинтересны, — заключает он со снисходительной усмешкой. — Как переменная, которая сократится в конце вычислений. Именно поэтому будет ошибочным полагать, что я стремлюсь вас уничтожить, ведь с этим вы отлично справляетесь и без моей помощи. А что до подсказок… вся информация по состоянию Питера, которую я мог предоставить, уже и так в ваших руках. Не моя проблема, что вы не в силах извлечь из неё ничего полезного.       Медленно выдохнув через нос, Тони молчаливым прищуром встречает полный лукавой издёвки взгляд.       — Вся информация, значит?       — Вся, — коротко кивает доктор. — Я даже не стал вырезать из записей наши с Питером маленькие беседы, чтобы не так скучно было смотреть. Вы ведь оценили?       — О, более чем. Вот только делать этого не стоило.       Не дожидаясь ответной ремарки, Тони поднимается из-за стола.       — Видишь ли, какая занятная штука, док, —холодно продолжает он, — сначала ты в общих чертах рассказываешь Питеру страшилку о происхождении его способностей, а уже на следующей записи он рассуждает так, будто всю жизнь изучал твоих чёртовых пауков. Сообразительность пацана, конечно, вопросов не вызывает, вот только информация, её подпитывающая, в нашем мире из воздуха не берётся, — разводит он руками в притворном недоумении. — А у меня как раз в архивах, посвящённых Гидре, образовалась подозрительная дыра в форме твоих исследований.       Доктор приподнимает брови, и Тони готов поклясться, что на долю секунды по его скучающему лицу пробегает что-то подозрительно похожее на удивление.       — Вот как? — скользнув по нему скептическим взглядом, слегка наклоняет голову доктор. — И вы уверены, что разгадка всего и вся кроется именно там? Что ж, мистер Старк, раз вы не в силах принять неизбежное, так хоть развлеките меня напоследок.       Тони не утруждает себя ответом — лишь, молча фыркнув, делает шаг в сторону Наташи, — как вдруг та жестом удерживает его на месте, оборачиваясь на долетающий из коридора стук каблуков.       Дверь в комнату приоткрывается чуть шире, и на пороге возникает Пеппер, прижимающая к груди какую-то офисную папку — словно привет из давнего прошлого, когда беготня в обнимку с документами была чем-то настолько привычным и повседневным, что представить её без охапки макулатуры под мышкой было попросту невозможно.       — Нат, ты просила… — начинает было она, но взгляд уже переходит за плечо Наташи, озадаченно задерживается на Тони — и наконец замирает на фигуре за столом.       Бумаги выскальзывают из рук, шуршащим веером рассеиваясь по полу.       — Вы, — тихо выдыхает Пеппер, прижав ладонь к животу, и цвет мгновенно исчезает из её лица.       — А, мисс Поттс… — доктор поворачивает голову, и тонкая, почти незаметная улыбка трогает его губы. — Или, вернее, уже миссис Старк. Прячетесь за фамилией?       Тони переводит между ними взгляд, и рёбра вдруг сдавливает тревожным предчувствием.       — Пеп? Вы знакомы?       Пеппер не отвечает — лишь делает шаг назад, вжавшись в стену спиной, — но по её глазам, как будто бы в мгновение остекленевшим, он всё понимает без слов.       Это не просто страх. Это — вспышка давно похороненного ужаса, того самого, который заставляет просыпаться от ночных кошмаров даже многие годы спустя.       — Он был там, — через силу выдавливает она, и каждое слово даётся ей с дрожью. — После взрыва в Малибу. Когда Киллиан…       Всё остальное Тони не слышит — больше не нужно. Глухая, звенящая тишина заполняет виски, а в памяти по нарастающей расходится крик Пеппер, заживо сгорающей от Экстремиса.       Конечно же, кто-то вводил эту чёртову сыворотку.       Сам Киллиан бы вряд ли на подобное решился — ему был нужен кто-то готовый безучастно наблюдать, как первые подопытные за считанные минуты превращаются в фейерверк. Кто-то, чья рука бы не дрогнула, в мельчайших деталях фиксируя результаты, чья вовлечённость не позволила бы отступить в критический момент. Кто-то, с кем не пришлось бы делить публичность — невидимый и безразличный к славе, не претендующий на громкое признание.       Кто-то вечно остающийся за кадром.       — Ничего личного, значит? — глухо цедит он сквозь зубы, медленно поднимая на доктора слегка затуманенный взгляд.       — Как бы вам ни хотелось верить в обратное, мистер Старк, но мир вовсе не вертится вокруг вас, — доктор, наблюдая за происходящим с отстранённым любопытством, лишь покачивает головой. — Он просто… на удивление тесен. И мало кому прощает беспечность. Помните тот саммит в Швейцарии? Олдрич Киллиан пять часов прождал вас на крыше в надежде, что вы, сдержав слово, найдёте время обсудить его идеи, а вы тем временем… предпочли развеяться. Я же оказался там случайно, когда Киллиан уже подумывал спрыгнуть. И выслушал его — делов-то.       Смутно, запоздало, будто это и не его тело вовсе, Тони вдруг замечает, как по спине сбегает холодок — из-за одной только мысли, как всё идеально сошлось. От осознания, как собственное безразличие, на долгие годы забытое и, казалось бы, уже искоренённое огнём, в конце концов обернулось цепной реакцией, что привела этот кошмар наяву сначала к Пеппер, а теперь и к Питеру.       — Что же касается вашей жены… — доносится откуда-то издалека, — должен признать, подопытная из неё удалась на славу.       — Тони, — раздаётся за спиной Наташин резкий голос. — Назад.       Плевать.       Первый удар приходится в челюсть — с коротким, влажным хрустом, заставляя голову доктора дёрнуться вбок. Кровь тут же проступает на губах, тонкой струйкой стекая по подбородку, но он лишь медленно касается языком губы, словно пробуя удар на вкус, и поднимает на Тони взгляд.       Ни слова. Ни звука. Только тихая, искрящаяся насмешка.       У Тони темнеет в глазах.       Второй удар — в переносицу. Жёстче, точнее. Схватившись за воротник, он бьёт со всей звенящей внутри ненавистью — за Пеппер, за Питера, за каждую бессонную ночь и каждую секунду боли, бездушно низведённую до цифр и графиков. Доктор со сдавленным кашлем откидывается на стул, и кровь теперь течёт уже из носа, заливая алым всё вокруг.       Наташа наконец-то поднимает пистолет.       Два выстрела — быстрых, глухих, один за другим, — и мир размывается в мутную акварель. Тони едва успевает почувствовать жгучий укол в шею, прежде чем ноги предательски подкашиваются и он тяжело оседает на пол, а транквилизатор уже растекается по венам, такой же обжигающе холодный, как липкий от крови бетон, вдруг оказывающийся под щекой.       Темнота накатывает волнами, захлёстывает с головой и, не давая прохрипеть ни слова, заливается в лёгкие, с каждым мгновением всё глубже утягивая вслед за собой на самое дно беспросветного омута. Последнее что пробивается извне — запах железа и стук каблуков, растворяющийся в коридоре раньше, чем он успевает понять, почему это важно.       И что-то внутри вдруг тихо сжимается в горьком, бессильном презрении к самому себе. Не за удары, не за ярость — за то, что снова заставил её убегать.       И за то, что на этот раз, кажется, уже не догонит.

***

      И всё же тесный мир неумолимо возвращается — гулом в висках, тяжестью в теле, холодом, впивающимся в рёбра сотней крошечных иголок даже сквозь одежду. Тони с трудом разлепляет веки, но тут же зажмуривается обратно и, выругавшись сквозь зубы на хлынувший навстречу свет, поглубже зарывается лицом во что-то мягкое и пахнущее кондиционером для белья.       — Быстро ты, — вдруг различает он смутно знакомый голос где-то неподалёку. — И часа ещё не прошло. Как ощущения?       — Как полторы бутылки текилы в одно лицо, — глухо отзывается он и, кое-как собравшись с силами, приподнимается на локте. Под головой оказывается заботливо скрученная валиком кофта от Наташиного спортивного костюма, вокруг — всё та же серая бетонная коробка с подсыхающими на полу багровыми пятнами в качестве единственного дизайнерского решения.       Наташа, в одиночестве перебирающая за столом какие-то бумаги, встречает его расфокусированный взгляд с мягкой, почти что сочувственной усмешкой.       — Ты обещала быть начеку, — вылавливает он мысль из подступающей тошноты, — и всё равно дала мне его ударить. Дважды.       — Считай это выражением коллективного мнения, которое никому другому в глазах Фьюри не сошло бы с рук, — пожимает она плечами. — Один раз за Пеппер, другой — за Питера. Дальше сам ты бы уже не остановился, поэтому я выстрелила. Сначала в тебя, а потом и в него за компанию — такой вот вселенский баланс.       — Где он сейчас?       — Сладко спит и видит во сне графики, — уклончиво отвечает Наташа, прежде чем с усталым вздохом скрестить руки на груди. — Тебе повезло: по большей части он в порядке, если не считать разбитого носа и несколько пошатнувшегося самомнения.       Тони мрачно хмыкает. Костяшки, всё ещё запачканные кровью, слегка саднят в напоминание о случившемся.       — Фьюри, разумеется, в восторге, — помедлив, добавляет она. — Теперь у него есть формальный повод забрать Швецзенгера раньше срока.       — Пусть катится к чертям, — не утруждая себя выбором адресата, бормочет Тони и, опираясь о стену, с усилием поднимается на ноги.       В глаза тут же бросаются лежащие на столе бумаги — те самые, что Пеппер выронила на входе в допросную, — и от одного только воспоминания об ужасе, сковавшем её лицо при виде доктора, пальцы до побеления впиваются в ладони.       — Как… — начинает было он, но запинается и, тяжело сглотнув, беспомощно поднимает взгляд на Наташу.       — С ней всё в порядке, — милосердно надламывает она неловкую тишину. — И, если ты планируешь заняться самобичеванием, предупреждаю сразу: Пеппер сбежала не от тебя, Тони. Сюрпризы из прошлого здесь никому не в новинку, а ей… ей просто ни к чему сейчас излишняя жестокость. Даже если повод для этого более чем достойный.       Он благодарно кивает, чувствуя, как к горлу всё равно подкатывает удушливый ком. Пятна крови под ногами так и не приносят облегчения — только лишь странную пустоту, тесно распирающую рёбра изнутри.       — А это что? — взгляд вновь цепляется за документы, но прежде, чем Тони успевает протянуть к ним руку, Наташа ловко придвигает папку поближе к себе.       — А это тебя пока не касается.       — Нат, я прекрасно видел уголок медкарты, — настороженно сощуривается он.       — За подробностями — не ко мне, — красноречиво указывает на выход Наташа, и уголки её рта загадочно приподнимаются, внося в происходящее больше вопросов, чем ясности. — Давай-давай. И так уже задержался здесь дольше положенного.       Скривив недовольную мину, но всё-таки понимая, что спорить с ней бесполезно, Тони нехотя отступает назад, и она играючи отмахивается ему вдогонку, настойчиво провожая взглядом каждый шаг до тех самых пор, пока дверь наконец не закрывается с обратной стороны — не позволяя ему увидеть, как впервые за несколько долгих месяцев на лице Наташи вдруг расцветает самая настоящая улыбка.       Тёплая, слегка задумчивая — и неподдельно, искренне счастливая.

***

      — «Водка с мартини, предельно сухой, минимум три оливки». Так же было?       Бокал тихонько цокает об ограждение смотровой площадки, и с губ Пеппер срывается удивлённый смешок.       — Тони, ты хотя бы в курсе, насколько припозднился с этим?       Неопределённо пожав плечами, он вглядывается в припорошенный снегом город, сотнями огней мерцающий далеко внизу.       Отыскать Пеппер, вопреки нескончаемому лабиринту этажей, оказалось на удивление просто: один из верхних ярусов Башни, отведённый под оранжерею с открытой террасой, она облюбовала ещё в первые дни после переезда на Манхэттен, и с тех самых пор уютный зелёный уголок вдали от шума и суеты исправно служил ей последним оплотом нормальности среди творящегося вокруг хаоса.       Не стал исключением и сегодняшний день.       — Мы ведь тогда тоже были на крыше, — как будто бы невзначай подмечает Тони, перебирая пальцами по перилам. — Самое время закрыть гештальт, как по мне.       — Если это такой способ извиниться за побег десятилетней давности…       — Не только за него, но… да. Протягиваю, так сказать, оливковую ветвь мира, — осторожно косится он в её сторону, и Пеппер, с трудом сдерживая улыбку, закатывает глаза.       — Попытка засчитана.       — Настолько плохой каламбур?       — Нет, но извинения всё равно не приняты, — качает она головой, и Тони драматично вздрагивает, всем своим видом давая понять, насколько бесповоротно и глубоко она только что уязвила его самолюбие.       — А я-то был в полной уверенности, что ты зла не помнишь, — сокрушённо вздыхает он, провожая взглядом цепочку автомобилей, ползущую вдаль по мосту Куинсборо.       — Тони…       — Но оказалось всё гораздо хуже: ты его записываешь. С последующим занесением в Эксель.       — Тони.       Что-то усталое в голосе Пеппер мгновенно заставляет его умолкнуть, и всё же, рискнув наконец обернуться, в выражении её лица он не встречает ни намёка на то раздражение, которое по всем законам мироздания уже должно было выступить на поверхность.       — Извинения не приняты пока что, — поясняет она, прежде чем мягко, но настойчиво вернуть ему бокал. — Сейчас мне нельзя.       — Нельзя? — подцепив зубами коктейльную шпажку, озадаченно повторяет он. — Пеп, прочность твоих отношений с водкой-мартини — единственное в этом мире, что способно заставить меня ревновать. Не пугай так.       Пеппер выразительно приподнимает брови, и Тони внезапно чувствует, как злополучная оливка отправляется прямиком не в то горло, вынуждая его судорожно закашляться в кулак.       — Постой, — вырывается хрипло, неверяще, — ты же не хочешь сказать, что…       — Хочу, — возражает она с дрожью в голосе, — и хотела сказать давно, просто возможности подходящей не было.       О том, что бокал уже где-то на полпути к первому этажу, Тони догадывается только когда обе его ладони растерянно зависают у самых плеч Пеппер, поначалу не решаясь даже толком прикоснуться, а дыхания хватает лишь на сдавленный звук её имени, крохотным облачком тающий в стылом воздухе.       — Примерно четыре недели, — бормочет она, неловко теребя пушистую бахрому своего шарфа. — Я понимаю, что сейчас для этого совсем не время, но…       Остаток фразы утопает где-то у него в груди, когда дрожь пальцев путается в волосах и Тони прижимает Пеппер к себе так крепко, словно любой порыв ветра способен безвозвратно вырвать её из кольца его рук.       — Пеп… Боже мой, — одними губами шепчет он ей в висок, прежде чем самую малость податься назад, взволнованно оглядывая её с ног до головы. — Ты… Мы… мы правда?..       Сейчас для этого совсем не время.       Слова врезаются под рёбра запоздалым эхом, гулко отдающимся внутри, и, коротко сморгнув непрошенную пелену перед глазами, Тони недоумённо всматривается в её лицо.       — Не время? — машинально повторяет он, и Пеппер, глубоко вздохнув, отводит взгляд.       — Я… — на мгновение запнувшись, она прикусывает губу, и в этом коротком молчании умещается всё: писк аппаратов в реанимации, призраки прошлого, неотрывно следующие за ними по пятам, бессонные ночи, которые они проводят порознь. — Слишком много всего происходит, Тони. Я просто не знаю, как…       — Ты боишься, — тихо произносит он с той же неотвратимой ясностью, которая считанные дни назад позволила обыкновенной старшекласснице из Куинса мастерски расколоть и его самого.       — Боюсь, — обессиленно признаётся Пеппер, подняв на него тяжело окаймлённые тенью глаза. — Боюсь, что сейчас не время для радости. Что любая хорошая новость окажется попросту… неуместной, даже если это будет самое счастливое, что только могло с нами произойти. Что я не смогу разделить это с тобой по-настоящему, потому что ты всё ещё где-то там — в палате, в допросной, перед экраном в своей мастерской. Что мы…       Невысказанное сверкает на её ресницах, обжигающе срываясь по щекам.       Что мы потеряем друг друга.       Снова.       Пеппер права, неизменно права, и то, что в её взгляде нет ни капли осуждения — лишь тусклое, измождённое смирение, — в мелкую пыль крошит изнутри всё, что и без того уже давно разбито вдребезги.       Ведь Тони понятия не имеет, куда девать собственный страх. Что делать, когда будущее рассыпается, вновь утекая прямо сквозь пальцы, а он не в силах даже пообещать ей, что непременно придумает, как всё исправить. Не знает, как быть тем, кто ей нужен — последней опорой в безумном, безжалостном мире, в который он сам её и втянул, прежде чем первым же рухнуть под его тяжестью.       Но Питеру было гораздо страшнее — и день за днём он всё равно старался быть сильнее для других.       Поэтому шероховатое тепло его ладоней ласково касается её лица, и с тихим, чуть дрожащим на вершине вдохом Тони делает шаг в пропасть.       — Знаешь, Пеп, — вполголоса произносит он, бережно стирая мокрые дорожки с россыпей веснушек на её щеках, — последние несколько лет не только сделали из меня параноика, но и заставили усвоить одну простую истину: в нашей вселенной подходящего времени не существует. Ни для чего. А зазеваешься — упустишь и неподходящее тоже, — чуть виноватая усмешка горько рассекает губы. — И если эта новость — единственное по-настоящему хорошее, что случилось с нами впервые за целую вечность, то я буду держаться за неё столько, сколько смогу, пока окончательно не сойду с ума.       Пеппер со вздохом шмыгает носом, и Тони, зажмурившись, порывисто прижимается губами к её лбу.       — Прости меня, — сдавленный шёпот бегло касается скулы, изгиба брови, переносицы, краешка рта. — Прости, что не был рядом, когда тебе это было нужнее всего.       Прикрыв глаза, она лишь молча утыкается ему в плечо, прежде чем судорожно выдохнуть — и наконец-то приобнять его в ответ, позволив закутать себя в широко распахнутое пальто.       — Ты здесь прямо сейчас, и это главное, — щекочет его шею голос Пеппер, когда он переступает из стороны в сторону, плавно покачивая её вместе с собой. — Только… прошу тебя, Тони, не пропадай, — дрожащие пальцы сминают ткань пиджака у него на спине. — Я без тебя не смогу.       — Не пропаду, Пеп, — шепчет Тони, зарываясь носом в её волосы. — Больше не пропаду. Обещаю.       Следы, цепочкой тянущиеся через террасу, медленно бледнеют: снег мягко укрывает мир вокруг туманной пеленой, пронизывая воздух сотнями дрожащих на ветру снежинок. Стеклянные осколки разлетевшегося вдребезги бокала изредка похрустывают под ногами суетливых пешеходов где-то далеко внизу, но здесь, под самым сводом хмурого ноябрьского неба, всё сковывает затаившая дыхание тишина, наполненная чем-то столь невыразимо тёплым, будто…

***

      — … будто внутри взошло солнце — и лопнуло, всё залив светом, — губы невольно вздрагивают, на мгновение складываясь в ломаное подобие улыбки. — Но ты, разумеется, скажешь, что массы Солнца для эволюции в сверхновую недостаточно. Правда ведь, Паучок?       Безучастно пискнув ему в ответ, аппарат ИВЛ монотонно вдыхает в грудь Питера очередную порцию воздуха, едва различимо приподнимая усталые рёбра под тонким одеялом.       Тони запрокидывает голову, уставившись в потолок.       — Я даже толком осознать пока что не могу, — неловко признаётся он больничной пустоте. — Четыре недели. Я должен... прыгать от счастья, наверное. И, если уж на то пошло, паниковать, потому что в моей жизни с отцовскими фигурами как-то изначально не заладилось, а тут вдруг… я сам.       Взгляд непроизвольно возвращается к бледному, безмолвно утопающему в подушках лицу.       — Тебе, кстати, тоже стоило бы начать бояться, шкет, — продолжает Тони, стараясь, чтобы не так было слышно, как голос дрожит. — Ты ведь, считай, становишься старшим братом. А это, между прочим, ответственность. Серьёзная. Кто-то будет смотреть на тебя снизу вверх, думать, что ты… ну, не знаю, крутой. Копировать все твои глупости. Спрашивать, почему небо голубое, а трава зелёная, в конце концов. Так что если хочешь отказаться, то у тебя есть плюс-минус пять минут, чтобы сказать мне об этом прямо сейчас.       Но Питер, разумеется, не отвечает. Ни через пять минут, ни через десять. Просто лежит — неправильно, несправедливо безмятежный в этом мягком коконе небытия — всего лишь на расстоянии вытянутой руки и в то же время где-то недосягаемо далеко, словно маленький астронавт, затянутый чёрной дырой за горизонт событий, откуда не возвращаются.       А должен быть в сотне других мест, но не здесь.       Должен скакать с крыши на крышу, спасая очередную бездомную кошку. Пытаться за спиной у Мэй влезть в только вытащенный из духовки пирог, cобирать вместе с Недом лего, переглядываться с ЭмДжей в кино на последнем ряду. Должен сидеть где-нибудь в мастерской, взъерошенный и вымазанный в копоти, смущённо чесать затылок и бормотать что-то невразумительное про то, что постарается не подвести, прежде чем, обезоруживающе улыбнувшись, робко спросить про детские имена.       Но вместо этого — тишина. Холодная, сводящая с ума, всепоглощающая тишина, против воли выворачивающая сердце наизнанку, лишь бы хоть что-то её заполнило.       — Сегодня нашли твои файлы, — чуть сгорбившись и опершись локтями на колени, бормочет Тони. — Три месяца шифровки под видом архивной рухляди — я даже не знаю, хвалить тебя за сообразительность или первым делом, как проснёшься, отчитать за то, что провернул это всё у меня за спиной. Но твоё счастье, шкет, что доку невмоготу стало поумничать: теперь мы… вроде как догадываемся, что к чему. Ну, с пауками, по крайней мере.       Пальцы устало трут переносицу.       — В общем, тот вид, который тебя укусил… они при неблагоприятных условиях впадают во что-то вроде анабиоза. Закапываются поглубже, замедляют обмен веществ, нервную деятельность, сердцебиение — и ждут, пока не станет безопасно. Неделями, иногда месяцами. Брюс говорит, конечно, что ты устроен чуть сложнее, чем они, а вероятность передачи тебе этой части генома слишком мала и всё уже миллион раз успело мутировать, но…       Бессилие, подкатывая к горлу, скручивается в комок.       — Может, и ты просто спишь, Пит? — с отчаянной, бессмысленной надеждой спрашивает он, словно пытаясь договориться с кем-то невидимым, молча ждущим уже давно назначенного часа где-то в больничном полумраке и невзначай подслушивающим их разговор. — Как пауки. Не умираешь, а всего лишь отключился, потому что было слишком больно, слишком страшно, слишком… слишком много всего, с чем даже твоя сумасшедшая регенерация не справилась. Просто организм решил, наконец, что хватит с него этого дерьма, и взял паузу. Временно, понимаешь? Не навсегда.       Плечи предательски вздрагивают.       Раз, другой, третий.       Тони не плачет — не может позволить себе вновь сломаться, — но воздух из лёгких выходит такими судорожными толчками, что через пару мгновений он всё же утыкается лбом в край постели, лишь бы не слышать себя самого.       — Пожалуйста, — выдавливает он полушёпотом, — прошу тебя, пусть это правда окажется сном. Пожалуйста, Пит. Умоляю. Ведь мир, он… он ни для кого не останавливается — только и делает, что вращается с бешеной скоростью, тащит нас всех за собой, требует что-то решать, а я… я понятия не имею, как мне вообще двигаться дальше, если тебя в этом мире нет.       Слова сбиваются, и Тони замолкает, чувствуя, как одеяло под его щекой пропитывается чем-то отчаянно тёплым.       — Знаю, что должен, но не могу.       Потому что помнит, как вернулся с Титана и каждое совещание, не сводя глаз с закрытой двери, ждал, что она вот-вот распахнётся без стука, впустив внутрь ураган сумятицы со школьным рюкзаком наперевес. Как изо дня в день варил по привычке ещё один кофе — и, тихо выругавшись, выливал вторую кружку в раковину, ведь больше отдать её было некому. Как раз за разом, заходя в опустевшую мастерскую, слышал знакомое эхо шагов, но, обернувшись, не находил ничего, кроме собственной тени. Как обещал себе, что, если вселенная даст им ещё один шанс, всё обязательно будет иначе.       Ирония удушливо сжимает рёбра, мелкой дрожью рассыпаясь по плечам.       — Помнишь, ты как-то спросил о безвыходных ситуациях? — хрипло выдыхает Тони. — А я тогда возьми и ляпни что-то про ответы, которые ищутся в сердце. Красиво, правда? Пафосно, с претензией на мудрость. Вот только заглядываю сейчас в своё, а там вместо ответов… одно проклятое «если бы». Если бы я вовремя заметил. Если бы не был так занят. Если бы не оставил тебя одного. Если бы только я… мог всё исправить, чтобы тебя это никогда не коснулось.       Пальцы сминают холодную простыню, и голос срывается, не оставляя после себя даже шёпота.       Ведь сколько бы раз он ни воплощал невозможное в жизнь, перед лицом настоящей неотвратимости каждое из этих «если бы» — просто слова, финальную черту которым подводит холодный писк аппаратуры, безжалостно врезающийся в виски.       Громко.       Чёрт возьми, как же громко. А он ведь давно уже перестал замечать этот звон, неразделимо слившийся с его собственным пульсом — даже сейчас, когда когда ритм сбивается и…       Тони вскидывает голову так резко, что мир на мгновение отклоняется от своей оси.       Потому что техника и впрямь пищит под стать тому, как колотится в груди его сердце — неровно, оглушительно, захлёбываясь, — и монитор, загоревшись багровым, пронзительно взвизгивает, сигнализируя разницу в показателях.       — Пятница, что происходит? — едва успевает выпалить он, склонившись над Питером, прежде чем следом вдруг раздаётся едва различимый во всём этом хаосе звук.       Вздох.       Хриплый, отчаянный, не механический.       Свой.       Движение глаз под тяжёлыми веками — и, дрогнув, ресницы распахиваются. Не до конца, всего лишь на мгновение, словно даже это крошечное действие даётся Питеру с трудом, но вслед за ещё одним сдавленным вдохом всё повторяется вновь, и Тони, оцепенев, наблюдает, как мутный, невидящий взгляд блуждает по потолку, пока зрачки пытаются привыкнуть к свету.       — Пит? — не узнаёт он свой же севший голос. — Питер, ты меня слышишь?       Питер опять закрывает глаза, брови слегка сходятся вместе — то ли от шума, то ли от боли — в попытке пробиться сквозь застилающий сознание туман.       — Давай, — шепчет Тони, не глядя нащупывая его руку. — Давай, Паучок.       Ещё одно усилие — и Питер всё же фокусируется, растерянно уставившись на стойку с капельницами у изголовья. Приоткрывает рот под кислородной маской, силится выдавить что-то из пересохшего горла, но вместо слов вырывается тихий, испуганный всхлип.       Тони даже не осознаёт, как, осторожно коснувшись щеки Питера, поворачивает его лицо к себе.       — Тише, Пит. Ты в безопасности. Ты в Башне. Это я.       Питер таращится на него — молча, непонимающе, — и аппарат ИВЛ тревожно попискивает, пытаясь подстроиться под сбивчивое дыхание, как вдруг что-то неуловимо меняется в самой глубине этого загнанного, измученного взгляда — словно крохотная искра, чиркнувшая в кромешной тьме.       И это самое прекрасное, самое невозможное, что он только видел за всю свою жизнь.       Губы дрожат, царапая воздух, звук утопает в шорохе маски, и Тони сдвигает её Питеру на подбородок, не обращая внимания, как техника вновь принимается истерить.       — Мис-тер… Старк…       Первый самостоятельный вдох — рваный, неровный, со свистом влетающий в изголодавшиеся лёгкие — внезапно сменяется хриплым, отчаянным кашлем, но нацепить обратно маску Тони попросту не успевает, ведь пальцы — слабые, совсем ещё непослушные — упрямо хватают его за запястье, и Питер снова втягивает воздух полной грудью, словно пытаясь что-то ему доказать.       — Вы…       Голос заплетающийся, но такой живой, такой знакомый, что Тони и сам на мгновение забывает, как вообще нужно дышать.       — Вы… плачете, мистер Старк.       Горло предательски сводит спазмом, и Тони судорожно сглатывает, проводя тыльной стороной ладони по щекам.       — У тебя галлюцинации, шкет.       Питер озадаченно, нелепо хмурится, всё ещё не до конца вернувшись в этот мир, прежде чем отрицательно мотнуть головой, тут же поморщившись от непривычно резкого действия.       — Выглядите… плохо, — не унимается он, взволнованно разглядывая лицо над собой. — Очень. Извините.       — Сам такой, — беззлобно огрызнувшись, Тони прикусывает внутреннюю сторону щеки, не позволяя абсурдному, сдавленному смеху прорваться наружу, и Питер слабо улыбается в ответ одними дрожащими уголками губ.       Сходящая с ума аппаратура наконец-то замолкает, и между ними снова повисает тишина — но больше не застывшая во времени, пронизанная чем-то безответным и отчаянным, а та, что вместо слов колючим комом скручивается в груди — живая, трепетная, тёплой солью оседающая на лице.       Где-то вдали раздаются шаги, и, на мгновение метнувшись взглядом в сторону двери, Питер цепляется за рукав Тони, словно боится, что тот исчезнет, стоит только миру за пределами палаты ворваться внутрь.       — Не уходите, — шепчет он дрожащим голосом. — Пожалуйста.       Но Тони лишь подсовывает руку под его лопатки, приподнимает, прижав к себе, и Питер, судорожно выдохнув, безвольно обмякает, роняя голову ему на плечо, когда надломленные, хриплые слова мягко путаются в спутанных от подушки кудрях:       — Ни за что. Я здесь, Пит. Я с тобой.       Шум в коридоре стремительно нарастает, но Питер, тихо вздрогнув от звука приближающихся голосов, больше не отпускает — только вжимается в него крепче, — и Тони, успокаивающе поглаживая его по спине, зажмуривается, чувствуя, как то, что копилось внутри на протяжении целой вечности, наконец-то по-настоящему рассыпается в прах — вместо себя оставляя лишь странную, до непривычного лёгкую мысль.       О том, что даже у истратившей на них весь свой запас вторых шансов вселенной порой случаются такие вот немыслимые дни.