Глава 13. Искры в пустоте
31 марта 2025 г., 00:08
Комната, спрятанная за односторонним стеклом допросной, наполнена холодной синевой, будто рассвет застыл в ловушке тонированных окон и бетонных стен, тщетно пытаясь пробиться внутрь. Стивен прислоняется к подоконнику, ладонь прижата к стеклу — без дрожи, без привычного покалывания магии в кончиках пальцев — только холод, просачивающийся сквозь поверхность.
За окном Манхэттен медленно просыпается: золотистые полосы солнца режут серые тучи над Ист-Ривером, а внизу, как муравьи в янтарной смоле, ползут первые машины. Где-то далеко-далеко, на уровне двадцатого этажа, ветер гонит стаю бумажных самолётиков — пыль, обрывки газет, клочья чьих-то надежд. Они мечутся вокруг Башни, как испуганные птицы, и Стивен невольно следит за ними взглядом: раньше он бы почувствовал их полёт кожей, услышал шелест крыльев за милю. Теперь же — лишь тишина. Глухая, полузабытая.
Слишком... человеческая.
— Стрэндж, — голос Наташи вырывает его из оцепенения. Она стоит, склонившись над столом, усеянным бумагами к предстоящему допросу, вот уже десять минут методично перебирая один документ за другим. — Фьюри прислал дополнения к досье. 1999 год, Берн. Знакомо?
Стивен кивает, отстраняясь от окна. Взгляд скользит по матовой поверхности стекла, отделяющего полумрак комнаты от залитой искусственным светом допросной — там, за столом, расслабленно скрестив руки, сидит тот, новая встреча с кем ещё недавно казалась ему невозможной.
Герхард Швецзенгер.
Стивен ловит себя на том, что щурится, будто пытаясь разглядеть в докторе своё же отражение, искажённое почти двадцатью годами иных выборов. Жестокий каприз генетики — издалека по незнанию их запросто можно было бы принять за одного человека. Чёрные волосы, острые скулы, жёсткая линия рта. Будто кто-то взял его собственное лицо и выточил из мрамора, убрав все следы сомнений. Даже поза та же — спина прямая, плечи отведены назад, подбородок чуть приподнят. Но в глазах доктора нет привычной Стивену усталой тяжести.
Только холодная сталь.
Чувствуя на себе внимательный взгляд Наташи, он отворачивается и молча берёт со стола папку с материалами по технологическому саммиту в Швейцарии. Страницы шуршат, как старые медицинские карты, воскрешая в памяти первое международное событие в его жизни. Пальцы задерживаются на фотографии из конференц-зала: он сам, в толпе учёных, с горящими глазами, слушает выступление Швецзенгера о «потенциале нейропластичности» — то самое, которое когда-то заставило Стивена-медика загореться идеей выйти за рамки учебников. А на заднем плане, едва в фокусе — молодой Тони Старк, смеющийся над чьей-то шуткой с бокалом виски в руке.
Тогда Герхард казался ему воплощением прогресса — учёным, который не боится пересекать границы. Теперь эта же смелость отдаёт морозом по коже.
— До ужаса тесный мир, — задумчиво произносит Наташа, разглядывая фото. — Ты слушал его?
— Как религиозный фанатик — проповедь, — Стивен прикрывает глаза. — Он говорил о мозге как о коде, который можно переписать. Все аплодировали. Я... восхищался. Нужно было просто слышать эту речь.
— Ты до сих пор видишь в нём того человека, — вдруг замечает она — спокойно, без осуждения, — и Стивен невольно вздрагивает.
Доктор за зеркалом поворачивает голову, взгляды на мгновение встречаются сквозь преломлённый свет. Там, в глубине, мелькает что-то знакомое — голод, который когда-то гнал его самого через ночные дежурства и бесконечные исследования.
— Я хотел стать им, — признаётся он тише шепота. — Хотел, чтобы благодаря моим работам переписывали учебники. Чтобы кто-то стоял в зале и слушал меня, как я слушал его, — Стивен стискивает кулаки, чувствуя, как шрамы на пальцах пульсируют в такт сердцу. — Тогда он взял моё восхищение и выковал из него клинок. И теперь каждый раз, глядя на него, я вижу дорогу, которую не выбрал. Ту, где нет места сожалениям.
Наташа ловит его взгляд.
— Но ты выбрал другую. Ту, где можно жертвовать собой, а не другими.
— Иногда мне кажется, что он всё ещё где-то здесь, — Стивен касается виска, где раньше гудела магия. — Шепчет, что я сдался. И самое страшное — часть меня верит… знает, что в чём-то он прав.
Мягко, но настойчиво она вытаскивает из его руки страницу с фотографией и убирает обратно в досье.
— Тогда напомни себе, что сдавшиеся не нарушают законы вселенной ради мальчишки в паучьем костюме.
Дверь позади них распахивается с тихим скрипом, и Тони вваливается в комнату, словно его втолкнули сюда чьи-то невидимые руки — тени под глазами глубже, чем вчера, но взгляд всё тот же — острый, заряженный статикой бессонницы. Он останавливается на пороге, застыв при виде Швецзенгера за стеклом. Губы дёргаются в попытке ухмыльнуться, но вместо этого сжимаются в тонкую нить.
— Каков красавец, — хрипло бросает он в сторону доктора. — Ты точно не чей-нибудь злобный двойник, а?
Наташа молча переводит между ними взгляд.
— Он старше меня на три года, — неестественно ровно произносит Стивен. — И у него нет седины.
— Зато у тебя есть шарм, — Тони швыряет пустой кофейный стакан в мусорку. Не попадает. — А у него — только мания величия и коллекция трупов размером с население небольшого города.
Минуя стол, он подходит к полупрозрачному зеркалу вплотную, почти упираясь лбом в холодную поверхность. Отражение накладывается на фигуру Швецзенгера — два профиля, будто вырезанные из разных вселенных: один — опалённый огнём войн и раскаяния, другой — отполированный до ледяного безразличия.
— Знаешь, что меня бесит? — Тони стучит костяшками по стеклу. Доктор не реагирует. — Он даже дышит как ты. Тот же ритм. Тот же проклятый контроль.
Стивен наконец оборачивается, перехватывая его взгляд в отражении:
— Мы оба хирурги. Дыхание — часть тренировки.
— Вот видишь! — Тони резко отталкивается от зеркала, разбрасывая вокруг себя невидимые искры ярости. — Даже оправдания одинаковые. «Это наука», «это необходимо»...
Голос срывается. Наташа делает шаг вперёд, будто готовая поймать его, если рухнет, но он уже отмахивается и отходит к стене, сползая по ней вниз, пока не оказывается на полу. Руки бессильно лежат на коленях.
— Он выиграл, — бормочет Тони, уставившись в потолок. — Сидит там, сволочь, и знает, что выиграл, потому что сломал пацана. И теперь просто ждёт этот бессмысленный допрос, как...
— Как учёный, — перебивает Стивен. Оба поворачиваются к нему. — Он не маньяк. Он верит, что каждое его действие — шаг к прогрессу. Это гораздо страшнее.
Тони замирает. Глаза сужаются, будто пытаясь прочитать между строк то, что Стивен не договаривает.
— Ты защищаешь его?
— Нет. Объясняю, — он делает шаг к стеклу, и доктор вдруг наклоняет голову, словно догадываясь о происходящем за пределами допросной — уголок рта ползёт вверх, образуя холодную, почти механическую усмешку. — Он видит мир как… что-то вроде системы уравнений. Люди — переменные. Боль — коэффициент. А ты... — Стивен оборачивается к Тони, — ты для него погрешность в расчётах. Гений, который вместо того, чтобы упростить уравнение, усложнил его человечностью.
Наташа перекладывает папку с документами, и скрепка с невыносимо громким звоном падает на пол.
— Но иногда уравнения не сходятся, — она поднимает крохотный завиток металла, прокручивая его между пальцев, будто пытаясь собрать рассыпавшиеся мысли. — Питер ведь всё-таки выжил — методы дали сбой.
— Сбой? — Тони фыркает. — Он специально оставил флешку. Специально позволил нам найти лабораторию. А Питер сейчас лежит там в реанимации и дышит только благодаря щепотке чудес и аппарату ИВЛ. Это не сбой, Романофф. Это... — он зажмуривается, проводя рукой по лицу, — чёртов контролируемый эксперимент по выявлению пределов человеческого отчаяния.
Тишина снова натягивается, как струна.
— Значит, допрос — тоже часть его уравнения?
Тони внезапно смеётся — коротко, хрипло, без капли веселья.
— Значит, когда я врежу ему в лицо, это будет «подтверждением статистической погрешности».
Наташа вздыхает так, будто предчувствовала это.
— Фьюри хочет, чтобы мы вернули его живым.
— А я хочу, чтобы он горел в аду. Видишь дилемму?
Не глядя на них, Стивен молча перебирает пальцами — ставший уже привычным жест, вслед за которым раньше в ладони всегда оказывался грубоватый бархат Плаща.
— Это ничего не даст, — наконец произносит он. — Такие, как он… не боятся последствий. Не из-за неуязвимости — просто потому, что не боятся сгореть заодно с руинами.
— Лучшая новость за всю неделю, чёрт возьми, — сквозь зубы выдыхает Тони. — Ну и к чему мы тогда здесь вообще собрались?
— К тому, что следующего Питера случиться не должно, — тихо роняет Наташа, сцепляя скрепкой документы и мягко постукивая ими по столу. — Ещё пару дней назад никто понятия не имел, что у прошлого для нас припасено… чеховское ружьё на взводе. А сколько ещё их выстрелит? Сколько пуль летит в наши спины прямо сейчас? — она на мгновение замолкает, прижав папку к груди, как щит. — Нам нужно хотя бы попытаться собрать воедино всё то, что ускользало от нас все эти годы. Попробовать понять. Потому что другого такого шанса может больше не представиться.
***
Несколькими минутами позже дверь в допросную открывается с глухим щелчком: Наташа заходит первой, кладёт папку на стол — звук приглушённый, будто даже воздух здесь поглощает лишние децибелы. Клинт прислоняется к стене у входа, скрестив руки, пока она занимает место напротив доктора. Пальцы бесцельно перебирают дротик с транквилизатором, взгляд блуждает по потолку, будто считает трещины в штукатурке, но каждый мускул напряжён, как пружина. — Доктор Герхард Швецзенгер, — Наташа раскрывает досье спокойно, будто пришла брать интервью, а вовсе не на допрос. — Мюнхен, ФРГ. Гейдельбергский университет с отличием, докторская по нейробиологии… Рекордные сроки защиты, вас тогда цитировали даже в Стэнфорде. — Вы опустили тот факт, что диссертация была двойной: нейробиология и генная инженерия, — доктор слегка наклоняет голову, и тень от ресниц падает на скулы, подчёркивая геометрическую контрастность черт. — Так, к слову, раз уж мы перебираем биографии. Или ваши кураторы из Щ.И.Т.а сочли это несущественным? Она игнорирует укол, скользя алым ногтём по распечатке. — Однако в середине нулевых вы исчезаете из научного сообщества — публикации полностью прекращаются, хотя Cell и Nature каждую статью с руками отрывали. Гидра предложила условия получше? — Недостаточно глубоко копаете, Наталья Альяновна, — на удивление мягко усмехается доктор. — Гидра заинтересовалась мной ещё на пятом курсе. Присылали письма... милыми анонимками. Потом, видимо, терпение кончилось — подошли сами. — Значит, вы признаёте сотрудничество с террористической организацией? — Наташа перекладывает листы, не отрываясь от текста. — Сотрудничество? — он растягивает слово, как будто пробует его на вкус. — Я использовал их ресурсы. Они пытались использовать мои знания. Называйте как хотите. — Почему не присоединились сразу? — Потому что предпочитал академическую свободу, — доктор складывает пальцы в изящный клин, и браслеты наручников на запястьях звякают о столешницу. — А со временем… понял, что публичная наука — театр для моралистов. Вырезать мозг мыши — норма. Испытать разработку на человеке — преступление, — он пожимает плечом. — В конечном счёте Гидра дала моим исследованиям свободу. Без этических дилемм, без оправданий. Чистая методология. Наташа сощуривает глаза. — Ваша «методология» включала в себя нарушение целого ряда конвенций ООН: пытки, незаконные эксперименты, использование... — Прогресс, — холодно перебивает доктор. — Каждый прорыв в медицине построен на костях. Вы думаете, первый хирург, вскрывший грудную клетку, спрашивал разрешения у пациента? Он действовал. Человечество всегда платило кровью за великие свершения. — Звучит самую малость лицемерно для человека, консультировавшего программу «Зимний солдат», — хмыкает Клинт. — Таких благородных занятий ещё поискать надо. Доктор не оборачивается. — Всё гораздо проще, чем кажется, агент Бартон. Без своевременной корректировки программа родом из 40-х в лучшем случае так и осталась бы грубым экспериментом, в худшем — окончательно бы добила тех, кто был в ней задействован. Угадайте, чем всё закончилось? — пауза. — Выживаемость образцов повысилась на 43%. — Образцов, — Наташа прищёлкивает языком. — Вы говорите о людях. — О тканях. Органах. Биоматериале, — доктор небрежно откидывается на спинку стула. — Этичность терминов — последнее прибежище лицемеров. Вы ведь не плачете над клетками HeLa? Клинт фыркает. — Ладно, швейцарский нож. Давай ближе к делу. Зачем тебе понадобился Питер Паркер? В комнате повисает тишина. — Питер… — Швецзенгер произносит имя практически с придыханием, и от одного этого мурашки бегут по коже. — Уникальный случай. Регенерация, адаптивность, устойчивость к тому, что обычным людям и не снилось… — Он ребёнок, — жёстко перебивает Наташа. — Он — феномен, — доктор наклоняется вперёд, и во взгляде его сверкает что-то опасное, острое, как лезвие заточенного ножа. — Мутация, преодолевающая законы биологии. То, чего не должно было существовать, но всё же случилось. Он мог бы изменить саму парадигму медицины, не предпочти вы заковать будущее в моральные догмы! Поздравляю — теперь всё закончится ничем. Наташа встаёт, опираясь ладонями о стол. Тень от её фигуры накрывает доктора, но он не моргнув поднимает голову. — Ошибаетесь, — её голос режет тишину. — Он выжил. — Выжил? — доктор приподнимает бровь. — Температура, давление, пульс… Это не жизнь. Это — агония системы, которая ещё не поняла, что сломана. Вытаскивать его из комы — всё равно что воскрешать труп. По ту сторону зеркала Тони резко подрывается на выход, но Стивен хватает его за локоть. — Сиди. — Он… — Сиди. Доктор сцепляет пальцы в замок, не разрывая зрительный контакт с Наташей. — Тело, быть может, и восстановится, если позволит регенерация. Но вот сознание… Вы ведь в курсе, что я тестировал на нём придуманную Старком М.О.Р.Г.? Стивен резко выпрямляется. Тони делает шаг вперёд, будто собираясь проломить перегородку. — Ментально-органическая ретрограмма, — продолжает доктор. — Иллюзии, сотканные из его же воспоминаний. Он одиннадцать раз пережил собственную смерть — да-да, одну из тех, что вы скрываете от общественности, — прежде чем психика начала… сыпаться. Потрясающе. Лёгкий наклон головы — и он с хирургической точностью ловит взгляд Тони сквозь непрозрачное зеркало, будто всё время знал, что тот здесь. — Вы ведь и сами видели, мистер Старк. Там только... пепел. Тони бьёт кулаком в бронированное стекло, глухой удар эхом раскатывается по комнате. Доктор улыбается — впервые искренне, почти тепло. — А вот и подтверждение моих слов. Клинт отталкивается было от стены, но Наташа жестом удерживает его. — Зачем оставили доказательства? — Контрольный эксперимент, — говорит доктор — спокойно, будто бы констатируя очевидный факт. — Интересно, сколько времени вам понадобится, чтобы осознать, что даже с данными вы бессильны. По ту сторону зеркала Стивен наконец выпускает Тони. Тот выходит, хлопнув дверью так, что, кажется, сами стены дрожат. — Ваша проблема, госпожа Романова, — доктор встаёт, оказываясь с ней на одном уровне, — в том, что вы всю жизнь пытаетесь раздуть пламя надежды из дотлевающих угольков. Скажите Старку прямо: его мальчик уже мёртв. Просто лежит пока что в реанимации, а не в земле. Раз уж так цените гуманность… лучше бы позволили ему уйти с достоинством. Допросная наполняется гулким молчанием. Стивен закрывает глаза. В висках гудит пустота, и в ней — эхо слов доктора, точь-в-точь таких же, какие он сам когда-то произносил в ординаторской. Спокойных. Безжалостных. Честных.***
Ноябрьское утро пробивается сквозь жалюзи косыми полосами, расчерчивая мягкий полумрак палаты тусклым золотом — но в воздухе, пропахшем антисептиком и застоявшимся отчаянием, на солнце не вспыхивает ни пылинки. Питер лежит всё так же неподвижно, лишь грудь едва приподнимается под тонким больничным одеялом — ритмично, слишком ритмично, как напоминание: дышит не он, а машина, настойчиво вгоняющая воздух в лёгкие. Лицо бледнее бумаги, веки подёрнуты синевой, словно кто-то акварелью нарисовал тени там, где раньше искрились веснушки. Тони прислоняется к дверному косяку, вцепившись в него так, будто бы мир вот-вот уйдёт из-под ног. Каждый раз, когда он сюда заходит, кажется, что Питер стал ещё слабее, ещё прозрачней, ещё дальше. Как песок, утекающий сквозь пальцы, сколько ни сжимай кулак. — Знаешь, Паучок, я начинаю думать, что ты просто издеваешься, — заставив себя переступить порог, Тони наконец присаживается рядом, стараясь не смотреть на опутывающие шею Питера бинты, на синяки от фиксаторов на запястьях. — Прячешься тут, пока в Башне полный аншлаг, а меня разбираться оставил. Нечестно. Он поправляет одеяло, машинально прикладывает тыльную сторону ладони к прохладному лбу, смахивая в сторону непослушную каштановую прядь. Ответа нет — только монотонный писк аппаратов и шипение кислородной маски. Одни и те же пульсирующие кривые на экранах. — Мы ведь должны были… Тони зажмуривается. — Прости, — бормочет он вместо тысячи других невысказанных слов, комом встающих поперёк горла. — Прости. Словно бы этим вообще можно что-то исправить. За спиной раздаётся едва уловимый скрип двери. Тони замирает, узнавая шаги раньше, чем успевает обернуться — плечи сами собой напрягаются, словно готовясь принять удар, а в палате вдруг становится тесно, будто сами стены сдвинулись, зажав их между заиндевелым прошлым и расколотым будущим. — Роджерс, — выдыхает он, и имя звучит как обвинение. — Пришёл прочитать лекцию о командной работе? Плохие новости: сегодня мой лимит на выслушивание дерьма исчерпан. Стив молча проходит внутрь. Тень от его фигуры накрывает Питера, и Тони инстинктивно поднимается, перегораживая ему путь, хотя между ними ещё два метра пустоты. Солнечный луч скользит по капитанскому лицу, очерчивая не поддающийся времени силуэт. Всё та же неизгладимая стать, тот же волевой подбородок, та же уверенность, сквозящая в каждом движении. Вот только во взгляде, сощуренном от резкого света, плещется что-то новое — усталость, которую не скрыть даже легендарной выправкой. — Я слушал запись, — произносит он наконец. Голос глухой, словно доносится из-за непробиваемого щита. — Думал... ты захочешь поговорить. — О чём? О том, как я в очередной раз облажался? — Тони фыркает. — Поздравляю, Капитан Очевидность, можешь занести это в список моих провалов. Ты его, кстати, ведёшь в алфавитном порядке или в хронологическом? Стив не моргает. Синева его глаз кажется глубже обычного — как океан подо льдом. — Мы оба знаем, что это не твоя вина. Слова падают между ними гранитной глыбой. Тони невольно вздёргивает подбородок. — О, да, конечно. Это просто совпадение, что он выбрал именно моего пацана. Просто удача, что я даже не заметил, как его месяцами выворачивали наизнанку, — пальцы до белеющих костяшек сжимают спинку больничного кресла. — Здорово, когда во всём виноваты случайности, правда? Стив делает шаг вперёд, и солнечный луч соскальзывает с лица. — Ты не мог знать. — А должен был! — Тони шипит, внезапно оказываясь от него всего в паре дюймов впервые за чёрт знает сколько лет. — Он звал меня на помощь, Роджерс. Всё это время — своими дурацкими шутками, взглядами, попытками заговорить... А я отмахивался, потому что был слишком занят. Как и всегда! Знаешь, о чём он спросил меня буквально месяц назад? Как справляться с безвыходными ситуациями. А я про сердце ему речь задвинул. Сердце, Стив, чёрт возьми! Он делает шаг к выходу, но Стив преграждает ему путь — не агрессивно, но с тихой решимостью. Так, как когда-то заслонял собой гражданских от пуль. Солнечный луч цепляется за прядь его волос, выхватывая серебро, которое Тони раньше не замечал. — А теперь вспомни, — тихо произносит он. — Вспомни, как напрочь отказывался даже думать о перемещениях во времени, когда вернулся Скотт и мы собрались вместе после Щелчка. «Квантовая физика так не работает», «просите о чём угодно, но не об этом». А следующим утром у тебя на руках был готовый проект. Вспомни, почему тогда передумал. Тони отшатывается, задевая стойку с капельницей. Пластиковый мешок качается, отбрасывая дрожащие блики на стену. — Не лезь, — голос звучит хрипло, словно колючая проволока царапает горло — последняя, отчаянная попытка удержать истину под замком. — Я говорю это не в укор, — возражает Стив настолько спокойно, что воздух выдавливает из груди, словно ударом под дых. — Просто напоминаю, чья фотография всё это время стояла на твоём столе. — Вот как? — Тони невольно усмехается, а перед глазами — снова дурацкий снимок, где он вручает Питеру диплом со «стажировки». С рожками, наставленными друг другу за спиной. — Капитан Америка, эталон морали, не осуждает эгоизм? Должно быть, стареешь, Роджерс. — Может и так. Вот только то же самое двигало мной в Сибири. Воздух тяжелеет, прошитый неразличимым треском — льда под ногами, сломанных рёбер. Реактора, раздробленного щитом. — Я выбрал Баки. А ты выбрал его, — Стив кивает в сторону Питера, и тишина этих слов звучит громче любого выстрела. — Разница лишь в том, что вместе с ним твой выбор заодно спас половину вселенной. И всё это потому, что иногда… иногда сердце — единственный компас, который не врёт. Даже если оно разбито. Тони до боли в висках сжимает зубы. Всем своим существом хочет обругать Стива на чём свет стоит, сказать, что тот ни черта не понимает, выплеснуть ярость, боль, страх — всё, что копилось годами. — После всего… после Сибири… Думал, больше не смогу ненавидеть тебя сильнее, — наконец через силу выдавливает он. — А сейчас… ненавижу, что ты прав. Плечи опускаются с тяжёлым выдохом, и Тони до странного ясно осознаёт, что именно сейчас, в момент совершенно для этого не подходящий, ему отчего-то становится легче дышать. — Знаешь, что самое забавное, кэп? — взгляд сам собой возвращается к Питеру, и, помолчав, он присаживается на краешек больничной кровати. Пальцы осторожно находят руку — прохладную, с прозрачной змейкой капельницы на предплечье. — Пацан до последнего верил, что всё однажды наладится. Через месяц после Германии заявился ко мне в мастерскую с самодельным тортом и говорит: «Выглядите слишком одиноко для человека, у которого день рождения». А потом нашёл среди всякого хлама твою раскладушку и спросил, почему не звоню — так просто, будто речь шла о школьной перепалке. Стив улыбается — мягко, украдкой: — Она всё ещё у тебя? Тони закатывает глаза, но рука уже тянется во внутренний карман пиджака — честное слово, для человека, не страдающего сентиментальностью, он таскает при себе до неприличия много сувениров — и вынимает доисторический раскладной телефон с единственным номером в контактах. — Только потому, что я лично хотел сказать, насколько ужасен твой вкус в выборе техники. Эта штуковина выглядит старше тебя самого, Роджерс. Даже не вычитая стаж в качестве Капитана Сосульки. Монитор возле кровати внезапно пиликает громче обычного, и оба резко оборачиваются к Питеру. — Пятница? — Жизненные показатели в норме. Активность префронтальной коры возросла на 0,5%, — доносится из-под потолка. Невольно затаив дыхание, Тони беспокойно разглядывает бледное, изнурённое лицо, позабыв обо всём на свете. Так и кажется, будто вот-вот дрогнут ресницы, раздастся отрывистый вздох — не механический, свой — и мир наконец-то вернётся на круги своя... Но Питер всё так же безмолвно лежит, а пластик кислородной маски снова и снова покрывается крохотными облачками в такт работе аппарата ИВЛ. Только лишь палец слегка дёргается в его ладони — слабо, почти неощутимо. Но оба они замечают. — Видишь? — кивает Стив. — Он всё ещё борется. А значит, должен и ты. Потому что, когда он проснётся, нам вместе придётся объяснять, почему мы снова в одной комнате. Тони фыркает, но уголок рта дёргается в намёке на улыбку. — Скажем, что ты наконец посмотрел «Звёздные войны». — Я смотрел. — Конец света ещё ближе, чем я думал, — бормочет Тони, устало проводя ладонью по лицу. — Но после таких-то новостей он просто обязан прийти в себя. Тишина снова обволакивает их, но в ней теперь меньше шипов, а вместо обагрённого кровью льда — лишь крохотные белые снежинки, танцующие за окном, укрывая Манхэттен первым ноябрьским снегом. — Я дослушаю оставшуюся часть допроса, — наконец произносит Стив, и Тони ощущает, как на плечо опускается его рука — всё та же извечная обнадёживающая твёрдость, не поддающаяся никакой логике. — Будь рядом. Он сильнее, чем кажется. Как и ты сам. Тони не отстраняется. Только устало прикрывает глаза — кажется, впервые за последние несколько дней дольше, чем на пару секунд. — Роджерс… — мгновение он колеблется, подбирая слова, которые вечно тонули в грохоте сражений по обе стороны баррикад. — Спасибо. За… напоминание. Стив отвечает едва заметным кивком. Дверь мягко закрывается за ним, вновь оставляя Тони наедине с Питером и тихим писком аппаратуры. На мониторе пульс самую малость учащается — может, случайный сбой. Может быть, искра в кромешной тьме. — Слышал, шкет? — хмыкает Тони, и губы сами собой растягиваются в кривую улыбку. — Капитан Америка верит в тебя. А это, между прочим, дорогого стоит. Так что давай, хватит валять дурака. Пора возвращаться домой.
