Журавлики - панацея от любой болезни.

Я очень-очень тихо зашёл в палату и был быстро оставлен мед. сестрой под гордым знаменем одиночества. Она кивнула, бережно закрыла дверь и удалилась в темноте коридора. Казалось, будто с её уходом бесследно ушло и какое-то обнадёживающее чувство смелости, и меня нагло сковал лютый страх. Все внутренности резко свело в странной конвульсии, а я всё не мог собрать свои силы в кулак и взглянуть на больничную койку с самым родным и любимым для меня человеком. Я просто стоял и пялился в пол, крепко сжимая в руке букет красных роз. Замер весь чёртов мир. Воздуха катастрофически не хватало, а лёгкие с каждым вдохом как будто пробивали тысячи маленьких игл, которые высасывали мои последние эмоции и желание жить. Из глаз как-то автоматически полились слёзы, хотя мне казалось, что всё возможное уже давно было выплакано. Ситуация была похожа на один грустный и очень страшный сон с не менее печальным исходом. Как бы мне хотелось, чтобы когда я подниму взгляд, на чёртовой кровати никого не оказалось, а всё произошедшее было бы жестокой шуткой.

Но нет.

На фоне белых стен и кучи лекарств лежал мой Шурик. Мой родной и единственный Шурик, шансов на спасение которого почти не было. Я не смел двинуться с места от увиденного. Шура был смертельно бледен, вены на тонких руках заметно выделялись, а тяжёлые веки были закрыты. Я исчерчивал взглядом его русые волосы, что растрепались и неровными волнами упали на плечи, частично закрывая собой выступающие скулы. Даже его губы отдавали мёртвенной белизной. Уман был похож на изящную и болезненную фарфоровую куклу, которая от одного только неловкого прикосновения могла разрушиться на мелкие частички. Я не мог поверить в увиденное, поэтому не отводил пристального взгляда, всё ещё находясь под внутренним давлением, но что-то будто подтолкнуло меня, и я, преодолевая шаг за шагом, шёл под расстрел больничного безумия. Вблизи Шура был ещё более бледен, а сама обстановка давила тяжёлым чувством неминуемой смерти. Я сел на краешек койки прямо напротив Умана, оставив принесенные цветы на тумбочке. Они были тлеющим огоньком надежды среди этого белого больничного храма, веющего смирительным холодом. — Шурик.. — начал было я шёпотом, но резко и глупо разрыдался. Именно этот момент можно считать переломным, ведь в эту злополучную секунду моя душа решила выплеснуть всё, что скрывалось в тёмных закоулках недавнего прошлого. Пришлось зажать между зубов ладонь, чтобы не издавать громких шумов и не тревожить Шуру лишний раз. Это были эмоции, в которых можно с непривычки утонуть бесследно, но через пару минут я выбрался и постарался успокоиться, унимая тихие рыдания, что разносились извилистыми реками совсем рядом. Я внимательно смотрел на Шуру и понимал, что безумно устал умирать, устал постоянно стирать горькие слёзы и раз за разом собирать обломки своей искалеченной души. Мы должны бороться до последнего. Я с осторожность взял Умана за руку и приложил её к своим губам. По телу пробежала тысяча пульсаций, жизнь без которых теряла всякий смысл, ведь только рядом с Шурой я всегда чувствовал себя живым. От прикосновений моих израненных губ Шура проснулся, распахнув горящие глаза, за что я начал мгновенно себя корить, ведь на часах было всего пять часов утра, хотя рассвет уже вовсю горел ярко-багряными красками, под чутким наблюдением которых наши с Уманом взгляды встретились. Столько боли я ещё никогда не видел ни в одном человеке, но Шура героически справлялся с этой тяжелой ношей. Я чувствовал, насколько ему плохо от неутешительных диагнозов врачей, от давящих больничных стен, от вечного желания сдаться… Мы так и сидели несобранным пазлом, прожигая друг друга насквозь и жадно вдыхая воздух в тишине, пока я наконец не выпустил руку Шурика. — Пойдём, — уверенно сказал я в ту же секунду и постался изобразить подобие улыбки, — в это время слишком шикарные рассветы. От такого прятаться было бы преступлением. Я понимал, нужно было срочно уводить Умана из этого тихого мёртвого склепа в виде больничной палаты. Шурик сейчас больше покалечен морально, чем физически. — Может, лучше окна? Они вроде бы открываются… — предложил Шура, собирая слова, казалось, по углам через силу. Он выглядел безумно подавленным. Напротив меня лежал, казалось, не Уман, а совершенно иной человек, будто скованный тяжелой депрессией. Я всё был готов бросить и уйти в любую сторону света, лишь бы подарить ему хоть какое-нибудь яркое впечатление. — К чёрту окна, бери меня за плечо и вперёд. — Ты с ума сошёл? — удивился Шурик, — Я не пай-мальчик, конечно, но нам за это такого пиздюля вломят, что мало не покажется. — Да кому мы, блять, нужны в пять утра, Шур? Вот сам подумай. Тем более, здесь по-любому должен быть чёрный ход, там и выйдем. Уман окинул меня довольно тёплым взглядом, а на его лице проскочила кроткая ухмылка. — Бортник, ты с каждым годом всё безбашенней и безбашенней, — улыбнулся Шурик, — помнишь, мы также в школе с уроков вместе сбегали? Я тихо усмехнулся, ощутив дух далёкого прошлого. Неужели это было действительно так давно? Первое свидание, первые поцелуи под покровом ночи, дешёвое шампанское и одна сигарета на двоих… И такая жестокая реальность. Даже не верится. — Ну я готов в принципе, — пробурчал Шура, уже натягивая свитер. — А ты не замёрзнешь случаем? Там вроде градусов 10-15 сегодня, — сказал я, осмотрев Умана. — Лёв, октябрь — не январь, переживу. — Смотри мне! — пригрозил я Шурке пальцем, на что он только рассмеялся. Из образа пораженного тоской больного понемногу начал появляться мой Шурик. Такой родной и привычный, со своими принципами, со своим нелёгким характером, но безумно красивый и важный для меня… Правду говорят, что в любви проигравших нет. Через пару минут мы уже спускались с длинной каменной лестницы между вторым и первым этажами, практически достигнув запасного выхода. Шурик крепко держал меня за руку и выглядел намного лучше, чем в холодной палате. Мы старались не создавать много шума, дабы не привлекать к себе излишнего внимания, поэтому приходилось идти молча, лишь изредка улыбчиво переглядываясь. А вообще, большего и не нужно было. Наши души всегда рядом. Они горят ярчайшими фонарями, освещая даже самые тёмные и скрытные уголки души, поэтому мы с Шурой заметим друг друга, кажется, даже сквозь миллиард чужих людей.

А это большая редкость в наши дни…

Когда лестница всё-таки была пройдена, перед нами с Уманом наконец-то предстала большая чёрная дверь, закрытая на засов. Пара движений с моей стороны, и незамысловатый держатель был отодвинут, а дверь распахнулась, окутывая душный больничный коридор порывами свежего ветра. Я ещё раз глянул на счастливого Шуру, крепче сжал его ладонь в своей, и мы вышли навстречу золотистому октябрю.