Журавлики - панацея от любой болезни.

За последние две недели я наведывался к Шурику в палату чаще, чем к себе домой. Нам разрешали даже недолго прогуливаться по территории больницы, но анализы показывали, что состояние Умана до сих пор не менялось. Конечно, я был очень рад, что чёртова опухоль хотя бы не прогрессировала, за что Шура благодарил своих долбанных журавликов, которых набрался уже полный подоконник. Шурик, казалось, был счастлив просто находиться рядом со мной и делиться своим теплом, а мне не было больше радости, разве что с ним. Моё солнце живёт за больничными облаками и обнимает меня своими лучами, защищая от чужих мыслей. И с каждым днем я всё больше понимал, что люблю Умана настолько сильно, что он уже стал моей неотъемлемой частью. Я постоянно таскал в уже хорошо знакомую палату гитары и разные книги, чтобы ощущать дух прошлого в забытых нами песнях и рассказах, привёз Шурке ноутбук и часто брал с собой кого-нибудь из знакомых, чтобы Уману не было тоскливо. В общем, развлекались, как могли. Но всему приходит конец, и в один злополучный день я получил звонок от мед. сестры о срочном проведении операции по удалению Шуркиной опухоли. В больнице я оказался буквально через десять минут, нарушив все ныне существующие правила дорожного движения, но в операционную меня всё равно не пустили, несмотря на то, что я предлагал любые деньги и даже пытался пролезть туда силой. Моё сердце стучало так сильно, что казалось, оно вылетит через грудную клетку и принесёт себя в жертву только ради спасения Умана. Я сидел около двери в операционную и беззвучно рыдал, склонившись над холодным кафелем. В моей голове стайками проносились фразы, которые я не успел сказать Шуре. Не успел сказать, как сильно люблю. Не успел сказать, что никогда не изменял. Не успел сказать о том, что прощу любой поступок, лишь бы он только выжил.       Я не успел ровным счётом ничего.

«Оставалось только верить также отчаянно, как всегда верил Шурик.»

Пронесшаяся мимолётно мысль напомнила мне о единственном, казалось бы, выходе для поддержки хоть какой-то веры. Журавлики. Точно. Шуркины чёртовы журавлики. Я пулей понёсся в палату, сбив по пути пару человек. Лестница никогда не казалась настолько длинной как сейчас, но вот уже через несколько секунд я находился в палате и пересчитывал журавликов. — Так. Восемьдесят семь. Осталось тринадцать, — быстро проговорил я сам себе. У Шуры в тумбочке лежала пачка чистых листов, из которых он и делал своих птичек, поэтому при помощи Всемогущего Гугла я сидел и наворачивал журавликов из бумаги, которые подобно высохшим горьким слёзам обязательно улетят облаками под небо. Конечно, они получались не такими изящными и ровными как у Шурика, да и делал я их довольно долго и неумело, но это была последняя нить надежды, которую я отпускать не собирался. Только бы Уман тоже боролся там, в операционной. Мои слёзы закапали всю бумагу в связи с такими мыслями, и я сидел на кровати Шуры и доделывал последнюю бумажную птичку, когда тишину нарушила вошедшая в палату мед. сестра:

— Радуйтесь. Спасли.