Жизнь скоротечна

Минсок проснулся посреди ночи, не ощутив уже привычного тепла под боком. Минсок принадлежит к тем, кто «своё» всегда будет держать при себе и не важно, как сам Мин к этому «своему» относится — обожает или ненавидит. Его — значит его. Но на данный момент «своего» не было рядом. Холодно. Та ночь была необычайно холодной. Ветер, гулявший по комнате, с силой колыхал занавески, сдувал бумаги со стола и пробирался под кожу, замораживая всё внутри. Лишь горячее сердце согревало тело и душу, но об этом пока никто не знает. То, что их группа популярна — знают все. То, что Лухан домогается Минсока лишь на сцене, а в жизни всё наоборот — знают двенадцатеро. То, что Лухан отдал Мину свою душу, превратившись в существо без права голоса, без жизненного блеска в глазах, без чувств к самому себе знают пятеро. То, что Минсоку на самом деле Лухан не так уж и противен, знает один. То, что Минсок где-то там, в закромах души, в её самых тёмных, лишенных света и внешнего мира, любит Лухана — не знает никто. Даже сам Минсок. Самый старший участник любил тепло и ненавидел холод, поэтому решение найти своего питомца и вернуть его на место даже не оспаривается. Ванная. Туалет. Кухня. Излюбленный подоконник в гостиной. Нигде не было этого… оленя. «Да быть не может» — пронеслось в Миновой голове, когда он выбегал из их квартиры без обуви и верхней одежды. У всех нас есть свои желания. Хорошие или плохие, большие или маленькие, желания для себя или других, не важно. Они есть. Но зачастую бывает, когда эти самые желания сбываются, мы негодуем по этому поводу. Либо от удивления, либо от ответственности за желаемое. Мин относится к другим. Когда он в горячах бросал фразы вроде «Не хочу тебя знать», он и подумать не мог, что желание так легко осуществимо даже на протяжении стольких лет после знакомства. Минсок бежал по лестнице вверх на крышу, и надеялся, что ещё успеет. Он успел. Громко открылась тяжелая железная дверь, оповещая Лухана, что теперь он не один. Китаец догадывался кто это может быть. Только Ему он может понадобиться в такое время суток. Лухан стоял на краю и вглядывался в красоту ночного Сеула. Он любил городские пейзажи. Огни ночного города завораживают, хочется к ним прикоснуться, ощутить в ладони и забыться. Забыть о всех проблемах, неудачах, наконец почувствовать себя хозяином своей жизни. — Не смей! — казалось, что крик Минсока услышит весь их дом. Лухан мягко, даже несколько лениво повернулся к крикнувшему одногруппнику и грустно улыбнулся. — Прости меня, — оба парня стоят неподвижно, — Прости, что ты меня узнал. Я люблю тебя. Час, проведенный в компании любимого человека кажется секундой. Когда на твоих глаза дорогой тебе человек падает спиной вниз с крыши, секунда растягивается на долгие часы. Крики Минсока «Не-е-е-е-ет!», его рывок с места к краю крыши, где мгновение назад стоял Лу. Сам Лухан, летящий вниз и раскинувший руки, словно крылья, его улыбка, слёзы, поднимающиеся вверх над телом. Всё происходит как замедленная съемка, чтобы получше рассмотреть детали, получше запомнить, как собственными словами убил другого. То, что Минсок где-то там, в закромах души, в её самых тёмных, лишенных света и внешнего мира, любит Лухана, теперь знает один. Слезы текут рекой из глаз без двойного века; слёзы прекратили течь из оленьих глаз. Послышался глухой стук, словно мешок упал на землю. Крики людей, сигналы машин. Кто-то, подняв голову вверх, увидит тёмную фигуру на крыше, которая потеряла смысл своей жизни. Потеряв самого любимого и ненавистного юношу одновременно, эта фигура потеряла даже не часть души. Она потеряла душу целиком. Столько слов остались несказанными, столько дел осталось непеределанными. Это он виноват в смерти Лу. Он и только он. Он пропустил это через себя, он умер сам. Там внизу, рядом с бездыханным телом Лухана лежит и он, а на крыше сейчас стоит его призрак. Вот только призраки не кричат в агонии и не рвут на себе волосы; не просят всевышнего вернуть этого «чёртового китайца», не предлагают хозяину преисподней свою жизнь в обмен на лухановскую; не винят себя в смерти других. Минсок упал на колени, сгреб пальцами по холодному бетону, сдирая кожу и ногти до крови, и шептал как умалишенный, что это всё не правда, что Хань жив. Воздуха катастрофически мало, уши заложило так, что собственные крики не слышны. Крики о беспомощности. Он готов был сам кинуться вниз, но это не вернет ему парня. Они бы всё равно оказались по разные стороны баррикад. Лухан со всей его чистотой, искренними чувствами, иногда неуместной покорностью будет иметь большие белые крылья за спиной, а Минсоку предстоит гореть в Аду за все свои проделки. Он рассмеялся, размазывая руками слёзы и сопли по лицу. Смех не был символом счастья, тот смех был первым звоночком для заключения корейца в доме для душевнобольных. Искусственный смех рывками вырывался из груди и перекошенного рта; безумные глаза, как у главного антагониста фильмов ужасов не выражали ничего того, что было у Минсока совсем недавно, каких-то пару минут назад. Эти минуты казались вечностью. Он катался по крыше, царапая плиты, себя. Выл от беспомощности и ответственности за своё желание. Тело словно горело изнутри, ему было очень больно. Больно не физически, больно морально. То, что произошло пару минут назад стало его личным, десятым кругом Ада. Его сердце всегда было сильным. Всегда. Но всему в мире приходит конец. Внезапно тело ослабло, руки уже не скребли истерически холодную крышу, а в грудной клетке стало очень больно. Видимо, сердце решило, что не сможет так дальше жить. И остановилось. Минсок опять просыпается посреди ночи в холодном поту и тяжело дыша. «Сон… Сон… Сон…» — шепчет Минсок и облегченно вздыхает, нащупав рядом тепло. Тепло спящего человека, потеря которого оказалась хуже собственной смерти. Тепло человека, которого Минсок считает своим и теперь никогда не отпустит. Тепло человека, который растопил ледяное сердце корейца. Тепло Лухана. Тем утром Лухана впервые не выгонят с кровати насильно. Его обнимут с такой нежностью, на которую способна лишь мать и любящий человек. Перед ним извинятся и пообещают попробовать. Его поцелуют легко в губы и скажут, что никогда никуда не отпустят. Его сделают самым счастливым человеком в мире. Лухан больше никогда не появится на крыше дома. *** Два высоких парня выходят из клиники. Оба одеты как можно неприметнее, во всё темное. Им не нужно лишнее внимание. Юноша набирает номер клуба уже по памяти. Его трясёт от двояких чувств. С одной стороны, он не доглядел, не взирая на то, что сам младше. Он был в ответе за друга, ведь именно он обещал, что поможет. Сотни мыслей проносятся в светловолосой голове, пока на том конце трубки он не слышит заветное: — Да, он здесь. Плевать на славу, плевать на поклонников, плевать на репутацию. Вся эта слава, армия фанатов, готовых разорвать тебя на сотни тысяч кусочков, чтобы потом хвастать перед подругами: «Смотри, а у меня есть ноготь мизинца моего биаса» не заменят ни на йоту одного-единственного, но такого настоящего друга. Ради него парень, срывающимся голосом чуть ли не кричал таксисту адрес. В самом дешёвом и убогом районе Сеула в подвальном помещении находится самый дорогой клуб. Мерзкое заведение встречает светловолосого прокуренным помещением. Танцпол забит потными и пьяными телами. В этих самых телах мелькает множество знакомых лиц. Знакомых не по школьной скамье, а по профессии. Молодым звёздам тоже нужно отдыхать. В этом заведении их не увидит ни единая камера, ни единый сотрудник заведения даже под дулом пистолета не скажет чем занимаются айдолы в этом клубе. Персоналу слишком много платят, чтобы они раскрывали тайны жизни своих посетителей. Сехун не обращает внимания на целующуюся парочку у лестницы на этаж ниже. Ему нет до них никакого дела. Его тревожит лишь тот, из-за которого он сорвался посреди ночи. Чем ниже бежать, тем ближе к преисподней. Вип-номера с отменной звукоизоляцией. Здесь многие айдолы зарабатывают своими телами лишние средства для усмирения своего денежного аппетита. Дорогая жизнь быстро и надолго затягивает в свои сети. Отвыкнуть от такого невозможно, наоборот, хочется ещё и ещё. Благо, много богатых клиентов находилось на такой товар, желая, чтобы всеми любимый артист ползал перед их ногами, пошло облизывая свои и чужие губы для получения желанной награды. Тао был одним из таких. Он пристрастился к таким услугам после ухода Фаня. Тао желал разрядки как никогда. Он желал острых ощущений и нашел их в извращённых клиентах клуба. А деньги… Они были приятным бонусом за работу. Тао не брезговал ни лысеющими мужчинами, ни богатыми, но уже давно не молодыми женщинами. Тао жалок. Ради собственного удовлетворения он скатился до такого. Комната под номером 4, любимая цифра, несмотря на её значение. Сехун не ошибся. Именно там находился Тао. В номере был погром, словно ураган прошёлся. Стулья сломаны, постельное белье раскидано по комнате, а сам китаец нашелся возле кровати, сидящим на куче денег. Из нижней губы его текла кровь, а глаза были стекляннее чешского хрусталя. Тишина. Никогда тишина не была такой громкой. — Их было трое, — если записать сейчас Тао на диктофон и дать ему послушать, он сам не узнает себя, до чего чужим он был, — один смотрел, двое меня насиловали. Потом они менялись местами. Много раз. Сехун сам не понял как он стал кричал. Он не помнил что именно кричал в адрес Тао. Хотелось собственноручно побить этого ушуиста, выбить из него душу, вынуть мозги, перепрограммировать и вставить обратно, чтобы ни единого желания больше не осталось заниматься подобным развратом. Сехун кричал и кричал, выплескивая свою ярость на друга, вспоминал все-все обиды на Цзытао, плевался злостью и ядом, обещая, что самолично переломает ноги Тао, если последний хоть на секунду подумает о таком еще. А Тао слушал и молчал. Нет, он не плакал. Слёзы сами лились из глаз, но парень их не чувствовал. Голова его была пуста, вместо сердца кучка песка. Пуф! Одно дуновение ветра и сердце рассыпается на мелкие частицы вместе с хозяином. Тао плохо. Ему очень-очень плохо. Как морально так и физически. Когда его стошнило прямо в комнате во время гневной тирады младшего, Сехун сменил гнев на милость. О проводил старшего до ванной, помог избавиться хотя бы частично, хотя бы с помощью воды, от событий того вечера. Тогда Тао стало страшно. Он всегда думал, что здесь в Корее он один. Его это пугало. Все эти случайные связи, даже Фань не могли обеспечить ему ощущение чего-то родного. Юноша понял, что без Сехуна, с таким трепетом держащего за руку и спрашивающего о самочувствии, Цзытао бы загнулся. Он бы уже сдох где-то в подворотне либо от сексуального насилия, либо от передоза. И никакое ушу тут не поможет. Китаец опять заплакал. Но теперь это были слезы осознания того, что он не один. У него есть Сехун. Младший братик, благодаря которому Тао сейчас дышит. На следующий же день Тао под присмотром Сехуна впервые посетил врача. Двое парней вернулись в общежитие когда на улице уже вовсю бурлила ночная жизнь. Они уставшие, вымотанные, но оба верят в хорошее будущее. Они приняли решение заботиться друг о друге. И это не пустое обещание, вроде «с меня шоколадка», отнюдь. Такое обещание далось обоим с трудом. Они оба пошли на свои жертвы ради этого. Если китаец по очень убедительной просьбе друга пошел к специалисту и признал, что у него проблема, а не просто любовь к механическим движениям, именуемых сексом, то второй… Он тоже обратился к врачу, но со своей проблемой. Проблемой, у которой есть оленьи глаза, соблазнительный голос и парень по имени Ким Минсок. Тао и Сехун обязательно найдут своё счастье в жизни. **** — Хён, мы справимся. Хён, всё будет хорошо. Хён, хён! — Нет, Лэй! Хватит! Я устал. Я так устал… — парень дрожащими пальцами потёр виски. Боль не проходила. Всё тело ломило. Они были в «своём» тайном месте. Там, где их не могут найти ни фанаты, ни компания, ни остатки здравого смысла. — Ничего хорошего уже не будет, Лэй! Ничего… — всхлипнул юноша, его тело пробирало крупной дрожью, — Посмотри на меня! Я жалкий! А они… Они выбросили меня как ненужную и использованную тряпку!!! Парень кричал. Кричал что есть мочи, словно крик сможет хоть немного унять боль душевную. Физической боли уже ничего не сделать. — Посмотри на это! Смотри!!! — голос хрипел, руки тряслись, но смогли закатать рукава толстовки, выставляя на свет исколотые руки. За множеством синяком уже нельзя было узнать некогда руки популярного певца. Парень плотно сидел на героине. — Хён… — Лэй попытался приблизиться к всё ещё другу, но его опередило дуло пистолета, направленное в висок. В висок того самого друга. — Не подходи ко мне! Уйди прочь! Я убью себя, если подойдешь ближе! — парень явно не шутил. Лэй остановился, замерев и затаив дыхание. Он не хотел, чтобы всё закончилось вот так. — Лэй… Прости… Я… Я… Мне плохо… — парня с пистолетом стошнило просто себе под ноги. Резкий запах рвоты витал в воздухе, доносясь и до Лэя, который так и остался стоять на своём месте, беспомощно опустив руки. Это чуть ли не единственный случай, когда он жалеет, что не может исцелять. Когда это чёртова концепция, а не реальные возможности. Когда от этого зависит жизнь дорогого ему человека. А у него под рукой даже бутылки воды нет. — Лэй… — парень шептал и хрипел, хрипел и шептал, обращаясь к застывшему китайцу, — Лэй, я устал. Устал быть ненужным… Мне тяжело, Лэй, мне больно. Вот тут больно, — юноша сидел на коленях и бил себя кулаком свободной руки в грудь, не обращая внимание на слёзы. — Они сказали, что такой как я им не нужен, понимаешь? Сначала сказали в компании, а потом, — всхлип и с трудом давшиеся слова, — а потом это сказали родители, представляешь? Ну конечно, кому понадобится наркоман. Но это они виноваты! Это из-за них я такой. От алкоголя мне быстро становилось плохо, а это… Это окрыляло, — Лэй видит легкую ухмылку, даже не подозревая насколько она тяжело далась его другу. Лэй не хотел верить в слова друга, если бы не знал, что они были правдой. Он однажды подслушал разговор бывшего одногруппника с их менеджером. «Убирайся отсюда, мы не собираемся продвигать наркоманов и алкоголиков» — слова мужчины звучали как приговор для юноши, стыдливо опустившего голову. Но это ложь. Приговор был подписан, когда первая доза, да-да, та самая крошечная доза адского варева просочилась сквозь тонкую иглу в вену парня давным-давно. Именно тогда он сам подписал себе смертный контракт, оттягивая неизбежное. Способность уходить в себя, погружаясь в собственный мир мыслей никогда не приносила ничего хорошего Лэю. Он очнулся, когда услышал звук снимаемого с предохранителя пистолета. Он правда сделает это. Он вновь соберет всех парней вместе. — Лэй… Ты настоящий друг. Будь счастлив. Бах. Был человек и нет человека. Бах. И тело падает замертво на землю. Бах. И Лэй взрывается сотней тысяч эмоций, кидаясь к мертвому другу. Бах. И Лэй молит небеса вернуть время вспять. Бах. И бездыханному юноше стало легко, ничто его не потревожит ни теперь, ни потом. Всего один выстрел в голову, а столько действий. Он действительно собрал всех бывших мемберов ЕХО вместе. Похороны были закрытыми. В прессе тогда писали, что это было заказное убийство. Семья не хотела позора в виде наследника-наркомана на свою голову. Двуликие. Лживые, сгнившие изнутри они были готовы на всё, лишь бы не пятнать репутацию. «We are one. We are EXO.» Эта фраза никогда не звучала так тихо. Один раз её сказали бывшие одногруппники покойного. Второй раз, самый молчаливый, но вечный, унесёт с собою он на небеса в виде послания на надгробии. Семья юноши не была против этой маленькой прихоти. Вторую фразу лично попросил выгравировать Фань. Это ему тоже позволили. «Покойся с миром, мини-лидер.»