По канату над пропастью

Звенящая зловещая тишина заползает ему в голову и со всей силы давит на мозги. Он нервно крутит в руках стакан с виски, который налил ему лечащий врач со словами: «Вам нужнее, Сэм», но не может выпить ни капли. Мужчина сжимает посудину так сильно, что хрупкое стекло ломается на несколько острых осколков. Нервы сдают. Это уже седьмой стакан за три дня. Охотник устало трёт лицо, сметает широкими ладонями осколки в одну кучу и ставит локти на колени. Убирает волосы, упавшие на лоб, и сжимает в кольце рук свою голову. …она тоже ломается, взрывается, рушится, прямо как и стакан в его руках. Разум превращается в осколки памяти и рассудка. В грудную клетку больно врезается сердце. Что-то противно царапает внутренности в его теле. Скручивает и растягивает, сжимает в ком. Хочется заорать что есть мочи, рвать волосы и голосовые связки. Бить бутылки и руки о стену, лишь бы заглушить эту боль, этот гул в ушах и этот страх, что зловеще хохочет и скребётся холодными когтями в области солнечного сплетения. …Сэм делал это уже не раз, а всё равно не может остановиться. Сойти с ума? Да раз плюнуть. Сегодня последний её курс химиотерапии. Последний шанс на жизнь. Винчестер уже и не помнит, как помогал ей одеваться в длинную больничную ночнушку в мелкий горошек, что висела на её худом костлявом теле, словно мешок. Не помнит, как проводил в палату, как уложил на койку. Но помнит, хорошо помнит, как целовал её хмурый холодный лоб и поправлял короткие золотистые пряди её парика. Как вытирал её горячие слёзы, что выступили от глухой боли в груди и обещал вернуться, как только всё закончится. …он так скучал по её темным каштановым волосам. Таким мягким, шелковистым и вечно пахнущим ежевикой. Он так любил зарываться в них носом, плести нелепые растрёпанные косички и слышать родное, с насмешкой: «Хреновый из тебя парикмахер, Винчестер. Но мне нравится». Он так скучал по её мелодичному голосу, по её тихим песням на ночь и за готовкой. Она всё ещё пытается петь— правда, теперь её песни, в основном, грустные или сдавленные, сиплые и слабые. Сэм знал, что она изо всех сил старается создавать иллюзию нормальности. Делать вид, что смертельной болезни нет и никогда не было. Старается ради него. И осознание этого безжалостно убивало в нём что-то живое. Каждый раз. Два с половиной часа прошли как в тумане. Мужчина сновался по коридору туда-сюда, как потерянный зомби, не находил себе места: не мог ни стоять, ни сидеть. Тело ломало, болело и ныло, и он не знал, как избавиться от этого. От боли его рвало на части. …одинокая холодная постель. Её песни из радио чужими голосами. Её любимые кексы на витринах кондитерской. Случайно услышанный на улице запах её любимого парфюма. Он прогоняет плохие предчувствия прочь, но они продолжают настойчиво лезть в его маленькую черепушку. Когда Сэма не пускают в её палату, он сопротивляется так сильно, что ударяет работника медперсонала в лицо и стремглав несётся к ней, к его родной бледной девочке в огромной больничной ночнушке. А она лежит на кушетке и не двигается, словно спит. Губы неестественно синие, лицо белее плитки под его ногами. Солнечный свет оттеняет её неестественно умиротворённое лицо со впалыми щеками и острыми скулами. Вокруг неё копошились врачи, что-то выкрикивали, вынимали трубки из носа и рук, и укладывали девушку на каталку. …будто она — безжизненное тело. — Что случилось? — в панике и злобе восклицает Винчестер младший. — Что с ней?! Люди будто его не слышали. Они просто делали своё дело — спасали жизнь человека. Каждая потерянная секунда может стоить ей жизни. — Осложнение после химиотерапии, видимо, какая-то инфекция, — удосужились оповестить его медсестра с длинными кудрявыми волосами, собранными в хвост. — Она потеряла сознание. Девушка поспешно оглянулась на удаляющихся врачей. Когда Сэм импульсивно ринулся за ними, она выставила руки и упёрлась ими в его широкую грудь. — Нет, молодой человек, Вам туда нельзя. Простите, я должна идти, — протарахтела она, отходя от охотника. Пригрозила пальцем: — Ожидайте здесь. Сэма будто кто-то ударил под дых. Внутренности скомкали в шар и бросили вниз, к ногам. Винчестер, шатаясь из стороны в сторону, бессильно рухнул на кресло и стал гипнотизировать стену напротив. Время остановилось на этом моменте. В ушах стоял ужасный шум. В голове — полнейший бардак. В глазах — густой туман и яркие блики. …а, может, просто слёзы? Он не замечает, как крупные слезинки стекают по его щекам. Мужчина вытирает лицо рукавом толстовки и ждёт ещё полчаса перед тем, как уйти в тихое безлюдное место, чтобы помолиться. Сэм знает, что Бог не так уж милосерден, и что ему абсолютно плевать и на него, и на неё тоже. Сэм злится на него, но прекрасно понимает, насколько это бессмысленно. Но он продолжает молиться за неё каждый чёртов день. Сэм не стыдится этого, но и не любит, когда за ним наблюдают. Он считал, что молитва — это что-то потаённое, интимное, личное. Никто не должен знать, о чём ты исповедовался.