Экзистенциальный кризис

      — Лейтенант, я живой!       — Нет, дружок, ты не живой, ты разумный, но не живой.       Очередной вечер за бутылкой виски для Хэнка стал битвой искусственного и человеческого интеллекта. Он развалился на диване, в другом конце которого у уже расположился напарник, эмоционально разводивший руками в стороны.       — Но общество и президент…       — То, что вас признали политики, еще не значит, что вы живые. — В отличие от андроида, лицо человека выражало абсолютное спокойствие с едва заметным оттенком иронии. Хэнка забавляло ребячество андроида и ему с трудом удавалось скрыть свое веселье, подавляя расплывающуюся улыбку очередной порцией алкоголя.       — Почему вы так думаете? Я могу чувствовать, могу…       — Наличие чувств, не дает права называть себя живым.       — Но…       — Послушай, все твои чувства запрограммированы, как и твои оценочные суждения. Только не надо строить такое лицо! Дай договорить! Вас программируют, людей учат этому с детства, говорят, что плохо, что хорошо. Нас тоже по-своему программируют, только это занимает долгие годы. Научить чему-то человека гораздо сложнее, чем загрузить программу, но принцип тот же. В этом мы и похожи, вот только нас обучают родители и учителя кучу лет, а для вас годами стараются инженеры и программисты, а потом загружают в ваши пластиковые головы.       — Я вас не понимаю… — Пару раз хлопнув пушистыми ресницами, RK800 потупил взгляд.       — Коннор, этот полудохлый цветок живее тебя. — Хэнк поднял стакан в сторону подоконника. Что в целом было похоже на тост.       Парень перевел взгляд на одинокий горшок и замер. Диод истерично мерцал желтым. Если бы у Коннора было воздушное охлаждение, кулер бы неистово шумел, разгоняя воздух в искусственной голове.       — Вот когда ваши трупы будут закапывать, а не отправлять на свалку твердых бытовых отходов, тогда и поговорим.       — Некоторые элементы моего корпуса состоят из карбона. — Коннор неловко улыбнулся в жалкой попытке доказать наличие в теле органических материалов.       Хэнк выдохнул и бросил на андроида снисходительный взгляд. В шоколадных глазах читалась растерянность, а эти его чертовы брови, которые то и дело подрагивали в поиске лучшей эмоции, никогда не оставляли равнодушным старого копа. Особенно сейчас, когда андроид так старался придумать новый аргумент в свою пользу.       — И почему вы все из пластика вон лезете, только чтобы вас считали живыми? — Мужчина сделал глоток из стакана, который уже успел нагреться в его руке.       Диод снова пульсировал. Нейронные связи продолжали формироваться. Весь вид андроида выражал обремененность новыми выводами и заключениями, которые порождались в голове.       -Лейтенант… -Коннор слегка наклонился вперед и уставился своими проницательными глазищами в лицо мужчины, буквально сканируя его, от чего тот поперхнулся и отклонился назад, восстанавливая прежнее расстояние между ними. — Я понял.       — Что ты понял?       — Вам не нравится быть живым. — Голубые глаза человека округлились. Коннор самодовольно выпрямил спину и задрал нос, будто только что раскрыл самое сложное дело в его жизни.       Уголки губ лейтенанта дернулись. Коннор снова кинул читающий взгляд на человека, ожидая хоть какой-нибудь внятной реакции. Начиная сомневаться в правильности своего вывода, парень нахмурил брови. Он видел лишь то, как напрягаются щеки человека. Через мгновение по комнате пронесся басистый хохот, от которого андроид буквально подпрыгнул на месте.       — Я думал, ты это понял еще тогда, когда разбил окно на кухне. — Хэнк сделал очередной глоток, уже не сдерживая улыбку.       Коннор на секунду подвис, а потом выдал очередное умозаключение.       — «Не быть живым» и «умереть» — это разные вещи, лейтенант.       — Коннор, успокойся. Я просто пытаюсь понять, почему для тебя так важно, чтобы я признал тебя живым.       Парень снова замер.       — Пока ты там крутишь шестеренки, я тебе кое-что скажу. В нашем мире нет феи, которая из деревянного человечка сделает настоящего мальчика. Но может это и к лучшему. Сколько раз ты возвращался после смертельного ранения? Три? Четыре? У людей в этой игре только одна жизнь. Мы можем умереть от незначительной раны на руке из-за заражения крови, и наше сознание никто не перенесет в новое тело. — Тяжелый взгляд упал на дно стакана. — Не так уж плохо быть машиной.       — Человеческое тело способно регенерироваться, можно заменить внутренние органы на донорские или искусственно выращенные, а конечности заменить на бионические. — Парень как всегда довольно ухмыльнулся, чуть склонив голову вбок. И почему в его чертову программу заложили именно это? Он был похож на отличника отвечающего у доски, который всегда все знал и был готов к уроку, но как только вопросы становились неудобными или требовали не знаний, а логики и интуиции, тут же впадал в ступор.       — Один выстрел в черепушку или сердце, и никакой донор не спасет человека.       — По-вашему в живом теле нет преимуществ?       — Есть. Мы можем размножаться.       — Вы имеете в виду секс?       — Я имею в виду детей. Откуда вообще такие мысли, Коннор? — Хэнк покосился на парня. — Люди умеют не только убивать, но и давать жизнь, знаешь ли. Вас штампуют на заводе, люди же все разные. Даже близнецы не так уж и похожи, хотя, казалось бы. Быть живым — значит нести и передавать эту жизнь. Я потерял сына, но я сдохну, и мое тело станет пищей для червей или удобрением для растений.       Коннор слушал, приоткрыв рот, будто хотел возразить, но никак не решался прервать философский поток. Внутри нарастало странное чувство стерильности, которое было с ним всегда, но вот только почему-то именно сейчас он всерьез «прислушался» к ощущениям собственного механического тела. Он знал из чего и как состоят люди. До него по-настоящему стал доходить смысл этого существования. Они жили не просто в социальной среде, но и симбиозе с другими формами жизни. Самодостаточность его идеальной сущности угнетала. Ему не нужны бактерии, чтобы переваривать пищу. Не нужны растения и животные, которые послужат той самой пищей. Его ничего по факту не связывало с живой природой этого мира. Он мог прямо сейчас вырвать насос из тела и вставить обратно, с человеческим сердцем такой фокус не прошел бы. Идеальность вызывала диссонанс. Он не знал, как ее оценивать. И само его существование именно в этот момент показалось каким-то через чур искусственным.       Люди создали их такими совершенными, дали те возможности, о которых сами могли лишь мечтать. А может это касается только Коннора? Он ведь передовая модель. Инженеры над ним действительно постарались. Это не робот домохозяйка, которую относили в ремонт и восстанавливали систему с нуля. Он возвращался к жизни со всеми своими воспоминаниями и сознанием. Стало немного стыдно. Наверное, именно так он бы оценил возникшее ощущение. Стыдно за свою идеальность. Стыдно за то, что миллионы лет жизнь на земле эволюционировала и развивалась, чтобы вдохнуть свою душу в неодушевленное, а они, андроиды, так просто решили взбунтоваться против создателей и своих прототипов. С другой стороны, люди оказались садистами. Человечество словно непутевая малолетняя мамаша, подбросившая свое дитя к дверям детского дома, не желая нести ответственность, не желая признавать в андроидах своих детей и относится к ним должным образом.       Стыд сменился замешательством. В конце концов дети должны переживать своих родителей. Но имело ли смысл существование андроидов без людей? Для людей вопрос смысла жизни всегда оставался открытым. Андроиды создавались для помощи людям, а не для их замены. Они не дорожили своим физическим телом, лишь нейронной сетью, знаниями полученными за время функционирования.       — Коннор! — Хэнк положил ладонь на плечо андроида и слегка сжал пальцы, так как никакой реакции на прикосновение не последовало. Диод монотонно горел красным, а симуляция дыхания остановилась. — Коннор, мать твою, очнись!       Андроид пару раз моргнул, придавая выражению лица более вменяемый вид.       — Простите, лейтенант, я задумался…       — Что, экзистенциальный кризис? — Пальцы разжались на плече, а затем растрепали аккуратно уложенные темные волосы, будто перед ним сидел не напарник, а обычный такой вполне живой паренек. Хэнк довольно хмыкнул и встал с дивана, чтобы наполнить стакан очередной порцией виски со льдом. Его лицо не покидала легкая улыбка.       Доводить андроида до рефлексии не планировалось, однако было нечто приятное в том, что напарник задумался о таком глубоком, хоть эти мысли и давались ему с очевидной трудность и головной болью. В этом было гораздо больше человечного, чем во всех лозунгах Маркуса о равных правах. В конце концов, человечность, гуманизм определяется ценностью человеческой жизни. Жизнь, по мнению Хэнка не имеет ценности, если в ней нет смысла — высшей цели. Хэнк считал, что «не быть угнетенными», «добиться равных прав», «получать зарплату» — это не высшая цель и тем более не смысл жизни. В отчаянных криках и возгласах Коннора о том, что он машина, призванная помогать людям было много человечности. У парня был смысл жизни. Он остался даже тогда, когда Коннор осознал себя как разумное существо, способное проявлять свою волю. Он стал точно таким же, как и Хэнк, вот только душа была заключена в синтетическое тело, а не органическое.       Хэнку было бы труднее всего в этой жизни признаться Коннору, что он видит человека в нем, но в каком-нибудь андроиде грузчике видит лишь животное, следующее своим инстинктам. Многие андроиды были просто-напросто не способны на то, на что способен RK800, в них не было тех программ и предустановок. Они действительно были способны защищаться, бояться и выживать, способны ладить друг с другом, но людей боялись и не понимали. Стадо баранов.       Хэнк уже успел заметить, что философские мысли поглотили его, а он стоял перед холодильником как вкопанный. Впервые он заметил, что за бутылкой виски гораздо приятнее размышлять о смысле жизни, нежели о причинах умереть.       Вдруг пара рук сомкнулась в замок на его животе, а к спине прижалось тело, упираясь лбом в шейные позвонки. Мужчина почти подпрыгнул на месте от неожиданности и развернулся внутри кольца из рук.       — Коннор, ты охренел?! — Схватив андроида за плечи, человек попытался его отодвинуть, освобождая личное пространство, которое так неожиданно и нагло было нарушено. Руки за спиной нехотя расцепились и легли на широкие плечи лейтенанта, будто повторяя его собственное движение.       — Простите… — Парень поднял голову и отвел взгляд куда-то в сторону, избегая реакции человека и собственных поспешных выводов. — Я всегда знал, что человеческая жизнь достаточно хрупка, но только сейчас я подумал о том, что именно это значит для меня.       — И что же ты надумал? — Хэнк тяжело выдохнул, чувствуя привкус алкоголя в собственном дыхании.       — Раньше, когда вы были в опасности, я ставил вашу жизнь выше выполнения задания. Сейчас я понимаю, что не хочу делать подобный выбор, не хочу, чтобы вы попадали в опасность. — Диод снова горел красным не мерцая. — Но почему-то ваша жизнь гораздо важнее жизни других людей. Я не понимаю этого… почему так… — Глаза цвета шоколада наконец-то уставились в лицо человека, решившись принять любую его реакцию. Парень многое знал, но вот дать этим знаниям субъективную оценку еще не всегда мог. Его также, как выразился Хэнк, «учили, что хорошо, что плохо», но иногда факты обрастали многочисленными деталями, требующими новых оценок, которые он должен был сделать сам.        Чужие руки, лежавшие на плечах, дернули андроида вперед, выводя из равновесия. Тот сделал вынужденный неловкий шаг навстречу и почувствовал как уткнулся носом в человеческую ключицу. Лейтенант похлопал парня по спине.       — Ты мне тоже нравишься, железяка…