Мир сожмётся
2 июля 2018 г., 17:19
Тодороки отвлекается на стук в дверь. Электронные часы оповещают о том, что уже давно перевалило за полночь. Однако Шото слишком занят совершенствованием себя, чтобы ложиться спать так рано, да и к тому же, он же не один, оказывается, засиживается допоздна. Он медлит пару секунд, но стук не прекращается. Тогда Шото со вздохом поднимается, разминает шею и идёт к двери. Всё равно пора бы уже закончить.
— Здоров, — Катсуки неловко поднимает руку, приветствуя. Шото удивлённо приподнимает брови и напрягает плечи. Визит, мягко говоря, неожиданный. — Пустишь?
Шото кивает, немного отступает и, когда Катсуки проходит внутрь, закрывает дверь. А он ведь такой забавный, когда вот так горбится и тихо фыркает, замечая на столе Тодороки недочитанную книгу и недописанный конспект. А ещё эти его волосы во все стороны. Шото чувствует их слабый запах. Корица? Шото запирает дверь на ключ.
Чувство вины разрывает Катсуки. Он захлёбывается в нём, утопая и не до конца понимая, что же ему сделать, чтобы перестать убиваться. Это чувство не позволяет привычно рычать, истерить и отстаивать свою позицию. Первый раз Катсуки хочется спрятаться в раковину на берегу какого-нибудь моря и не вылезать оттуда, чтобы прогнать эти переживания. Но внезапно он вспоминает про место, где можно побыть в подобной раковине. Ограничен. Не нужен. Он приходит к Тодороки только поэтому. Ему всё равно на то, что чувствует Катсуки. Он не будет приставать.
— Что хотел? — наконец-то спрашивает Шото, не имея ни малейшего предположения.
Тодороки замирает, когда Катсуки выпрямляется, напрягает плечи и молчит. Молчит непозволительно долго. Шото чувствует напряжение в воздухе. Замечает состояние Катсуки. А тот оборачивается, приоткрывает рот и застывает. Шото наклоняет голову набок. Что? Но Катсуки тихо цокает и мотает головой.
— Ничего, — Катсуки проходит в угол комнаты. — Я посижу здесь?
— Зачем? — Шото кивает, но считает нужным спросить. Бакуго в последнее время стал слишком молчалив. Шото замечает, что тот пытается казаться грозным, что пытается показать, будто неприятное происшествие никак не отразилось на нём, словно всё в порядке. Но Шото чувствует. Катсуки тяжело.
— Да какая разница! — повышает голос Бакуго. Но злости не слышно. Не слышно даже раздражения. Он хрипит. Шото не беспокоится, но когда заглядывает в алые глаза, какое-то похожее чувство всё же всплывает.
— Ладно, — Шото прикрывает глаза, проходит к столу и возвращается к работе.
Катсуки прислоняется к холодной стене, чтобы не позволить себе уснуть. Спина Тодороки кажется такой хрупкой. А ведь он такой милый, когда вот такой вот увлечённый. Катсуки поджимает ноги. Уютно. Где же ещё может быть так уютно? И тихо. Он слышит только ровное дыхание Шото. И тихий шорох переворачиваемых исписанных листов. Катсуки не видит почерк Шото, да и не видел никогда. Внезапно это становится интересным. Однако Катсуки не может встать. Тело кажется десятитонным грузом. На ноги давит так, что подняться — невиданная роскошь. Бакуго даже не помнит, было ли так, когда он чуть ли не нёсся сюда.
Шото выпрямляется и аккуратно оборачивается. Катсуки откидывает голову назад, касаясь затылком стены, и Шото поражается. У Катсуки тонкая шея. А глаза будто светятся в полутьме комнаты и чуть видном свете луны. Шото едва ли не подрывается с места, когда Катсуки поджимает губы. Но разворачивается и утыкается невидящим взглядом в книгу.
Подло было бы сдержаться. Катсуки так давно не делал подобных глупостей. Он прикрывает ладонями рот, стараясь не издавать звуков, горбиться и содрогается. Шото сжимает ручку в руке до тихого треска. Глухие всхлипы режут уши.
«Не надо себя убивать».
Но Шото не может этого сказать. Непозволительно трогать Катсуки сейчас. Иногда Шото жалеет, что такой сообразительный. Если бы он давал больше воли эмоциям и чувствам… Возможно, Катсуки бы не плакал за спиной. Шото чувствует себя виноватым. Если бы он был сильнее, если бы он мог, если бы он знал.
Шото посылает всё к чёрту, резко поднимается и бьёт руками по столу. Ладони горят, а Катсуки роняет громкий стон — Тодороки, скотина, напугал. Катсуки лихорадочно утирает слёзы. Не хочется, чтобы Шото их видел. Но Тодороки уже рядом. Он присаживается перед ним на колени, всматривается пару секунд в красное заплаканное лицо и вновь взвешивает всё известное. Больше свободы эмоциям. Катсуки утыкается Тодороки в плечо, когда Шото притягивает его к себе. Катсуки упирается, но молчит — боится дрожащего голоса. Шото прижимается ближе, не давая Катсуки возможности двигаться.
Катсуки старается держаться, не дрожать и не намочить Тодороки футболку. Но все напрасно, стоит Шото выдохнуть и произнести его имя. Тихий, хриплый голос заставляет сжаться, прижаться и шептать ответное.
— Шото, Шото, Шото… — дрожит голос Катсуки.
Шото поглаживает его по волосам, а Катсуки цепляется за ткань футболки на его спине, больно впиваясь ногтями в кожу. Катсуки продолжает шептать имя, находя в этом нечто успокаивающее. Ничего не осталось от высокомерия. Позже они оба больше не смогут быть «как обычно». Они не смогут. Катсуки больше не придёт. Но если они встретятся однажды взглядами — обоим станет тесно. Мир сожмётся до пары человек. Обоим будет неуютно.
Катсуки засыпает на его плече. Шото отвлекается на тихое сопение и до крови кусает губы. Слишком много свободы…
