Плетистая роза

Истошный крик боли вырывается из охрипшего горла. Руки в дьявольском исступлении царапают спинку нового кресла. Тело изгибается и бьётся в конвульсиях. Тёплая струйка крови бежит по спине… У нее не осталось сил, и она опускается на пол. Маленькая, исхудавшая, измученная почти постоянной болью. Хрупкое тело покрыли глубокие шрамы — из-за них она всегда носит мешковатые штаны и толстовки. Кепку на лоб, или длинные, лохматые волосы, из-за которых не видно лица. Родители в ужасе. Сколько раз пытались они найти ту эгоистичную тварь, что истязает их несчастную дочь безумием ревности. Не даёт ей учиться, общаться и просто выйти из дома. Лишает жизни. Но все тщетно. В полиции — глухо, им запрещено выдавать имена, а может, они просто не знают. Может быть, этот урод живёт на другом конце земли, и Энн его никогда не увидит. Как хорошо, что родители на работе, и она может кричать. Они не набегут и не будут плакать, не будут жалеть её и проклинать его. Когда они дома — Энн приходится кричать в подушку и кусать губы до крови, лишь бы не вырвался лишний звук. Сколько раз она хотела покончить с собой. Сколько раз выгребала таблетки из домашней аптечки. Снотворное и обезболивающее — Энн до истерики боится болезненной смерти. Энн любой смерти боится, потому что за пределами жизни уже ничего нет. Нет даже тех редких моментов без боли, когда она может свернуться в клубок и немного почитать книгу. Или съесть любимый пирог — тот, который мама научилась готовить у бабушки. Бабушки больше нет — она умерла от боли… Энн боялась ступить за грань и раствориться в сияющей бездне, кануть в вечность. Малодушная? Или верит в чудо избавления? В то, что урод попадёт под колеса, или будет убит тем, кого он ревнует? Бог не велит желать смерти даже врагу. Но Энн желает. Ему. В тайне от бога. С трудом отдышавшись, Энн поднимается на ватные ноги. Ее мутит и шатает, вьются перед глазами разноцветные точки. А вдруг, она не права, и в смерти — есть избавленье? Больше не будет боли, ни будет страха, и слёзы исчезнут? Энн вытирает слёзы ладонью. Слёзы, смешанные с кровью. Она не хочет идти и смотреться в зеркало. Она ужасна. Все ужасно: сбившиеся в колтуны лохмы, в которые превратились ее всегда ухоженные волосы. Почти прозрачная, синеватая кожа, исчерченная, испещренная шрамами. Тёмные тени под глазами. И сами глаза. Потухшие, как у смертельно больного, блеклые, с красными склерами. Не её глаза. Ее глаза были синими, искрились радостью, излучали жизнь… Совсем недавно, ещё в прошлом году, пока боль не застигла ее в супермаркете и не появился первый шрам: похожий на шипастую ветку, обвившую спину. Энн столько раз уж пыталась вспомнить, что она сделала, когда он ворвался в ее жизнь. Ничего. Просто шла между стеллажами в поисках корма для морских свинок. Просто слушала музыку. «Металлика», «Unforgiven». «Непрощённый». Какой же грех она совершила, что снискала настолько кошмарную кару? Может быть, не в этой жизни? А вдруг, что-то есть за гранью смерти? Что избавит ее от страданий? Рыдания рвались безудержно. Слёзы бессильной злобы. Ярости. Ужаса. Кровь насквозь пропитывает новое платье. Нежно-голубое… теперь — с ярко-алыми разводами, которые никогда не отстираются. Вместе со слезами Энн размазывает тушь по лицу, размазывет помаду и идеальные стрелки. Она собиралась в кино. Впервые за несколько недель, чтобы отвлечься и немного приблизиться к жизни. Одна. Ну и пусть. Подруги от нее отвернулись. Не потому что она плохая — они просто боятся, что не сегодня — завтра их постигнет та же судьба. Никто не знает, когда, как и с какой силой… Никто. Не. Знает. Просто живут с этим, не в силах ничего изменить. Этот мир проклят. Мама оставила завтрак на столе, но Энн не сможет сегодня съесть ни кусочка. Даже любимые блюда она почти перестала есть: когда начинается боль и появляется шрам — ее выворачивает наизнанку. Бедная. Энн жалеет себя. У нее истерика, и новое платье летит в мусор, с ненавистью брошенное. С ненавистью к нему. Да чтоб ты сдох, тварь. Тварь… — Тварь! — Энн выкрикивает это гадкое слово мирозданию и падает на колени. Все ее мечты разбиты. До тех пор, пока тварь жива. С недавних пор она хотела сама разыскать его и просто глянуть в глаза. Бесстыжие, жабьи, где не мелькнёт искра раскаяния. Если он сейчас не понимает, что калечит того, с кем связан волей мироздания, то не поймёт никогда. Она готова. Готова рискнуть свободой и репутацией ради того, чтобы отвоевать свою жизнь. Ну и что, что получит клеймо убийцы — зато снова сможет дышать. Жаль, что это невозможно. У нее просто нет сил. Энн бредёт в ванную и включает воду. Набирает джакузи. Нужно помыться. Просто смыть кровь и убрать за собой. Мимолётный взгляд в зеркало страшит, и заставляет отпрянуть. На лбу — будто терновый венец. Синеватый, бугристый, заметный настолько, что хоть кожу сдирай. Раны возникают внезапно, сражают болью и тут же рубцуются, превращаясь в ветви плетистой розы. Тёплая вода успокаивает, смывает слёзы, уносит страх. Ненадолго, а лишь пока она в воде. Пока сидит, обхватив руками острые колени, и вода льётся ей на голову. От ее красоты осталась бледная тень. Тощая, словно ее морят голодом. Это болезнь, бич человечества. Учёные борятся — но даже выдающиеся умы не в силах противиться воле господней. Полиция лишь скрывает случаи самоубийств. И не выдает имена.