Плетистая роза

— Я не знаю, как ты ей об этом скажешь. — Я считаю, что сказать должна ты. — Все я, все я должна! Ты же отец! Когда и ты займешься ребёнком? — Мне с самого начала не нравилась эта идея!..

***

Энн сидит за столом, подперев голову рукой, и без тени аппетита ковыряет вилкой свою порцию ужина. Тот самый любимый пирог, который ещё каких-то полгода назад уплетала за обе щеки. Отец уткнулся в газету и тоже почти ничего не съел. Мама — отрезает кусочек, переносит к себе на тарелку и застывает, пристально глядя на Энн. Та поднимает глаза с немым вопросом: «Ну, чего ещё?» — и вновь принимается ковырять. — Милая, — начинает мама, и голос ее Энн не нравится. Чужой какой-то, слишком слащавый. — Мы с отцом нашли человека, который изучает связи между людьми, — мамин голос становится глухим, точно она рассказывает что-то заученное. Отец всё не отрывается от газеты, но Энн видит, как он нервно мнет ее пальцами. Ей всё равно: родители часто таскали её по разным врачам, она уже много раз проходила томографию, нейросонографию, всякие замеры биотоков, мозговой активности… И ещё много чего, что забылось. Но все напрасно. Ей ни один врач не помог. Как, впрочем, и другим, кто обращался со шрамами. — Профессор Эллиот Нортон готов тебя осмотреть, — продолжает мама, глядя в окно, на небо — нежно-голубое июльское небо, в котором парят беззаботные ласточки. — Да, — Энн кивает. Без эмоций, просто кивает, лишь бы мама считала, что она внимательно слушает. Профессор Эллиот Нортон — она о нем слышала. Его показывали в новостях, печатали в газетах. Знаменитый психиатр, нейрофизиолог и ещё кто-то там типа этого. Говорят, он стоит на пороге прорыва. Энн чувствует себя виноватой: должно быть, родители потратили немалые деньги на его консультацию. Бедные. Родители души в ней не чают. Энн — единственный ребенок, на которого, как водится, возлагают большие надежды. Два года назад родители пытались родить второго ребенка. На УЗИ говорили, что будет мальчик, и папа был самым счастливым. Энн уже представляла, как будет помогать маме с маленьким братом, помогала выбирать ему вещи. Но что-то случилось, и маму с кротечением забрали в больницу посреди ночи. Было всего тридцать две недели беременности — малыш поторопился с рождением на восемь недель, и просто не выжил. «Тотальная отслойка плаценты, аспирация кровью», — так было написано в справке, которую Энн случайно нашла в шкафу, когда хотела взять свой аттестат. Возможно, из-за того, что маме уже за сорок, а может быть, просто из-за того, что мироздание знало, что родителям предстоит намучиться с Энн. Ещё полгода назад ей прочили поступление в университет Лиги Плюща, а сейчас учеба полностью запущена, и сбережения родителей тихо уплывают на врачей. — Завтра утром мы выезжаем, — вмешивается в разговор отец, глядит поверх газеты. Даже через очки видно смятение в его глазах. Из торопливого рассказа Энн понимает, что профессор работает за городом, на каком-то богом забытом ранчо, и ехать к нему чуть ли не несколько часов. Энн боится. Чего? Сама не знает. Того, что профессор не сможет её исцелить? Так пора бы привыкнуть — сколько уже было таких профессоров. Скорее, Энн боится разочаровать родителей, превратиться в обузу. Кому нужна она будет без высшего образования и с ее жуткой напастью? — Да, — так же холодно соглашается Энн. Отец тихо вздыхает: понимает, что у нее остаётся все меньше сил на борьбу.

***

Энн не хочет выходить из машины. Глядит в окно и видит двухэтажный дом и человека, что отворил ворота и впустил их на ранчо. Низкий, приземистый тип в комбинезоне, который что-то говорит отцу. Он почти не шевелится: ни единого жеста, только рот открывает. Его лица не видно: стоит спиной — только короткие черные волосы. — Милая, — мама заглядывает в салон, кивает, показывая, что Энн должна покинуть их семейный пикап. Энн нехотя вылезает под палящее солнце. Здесь почему-то нет ни единого дерева, ни загонов для лошадей, ни амбаров — ничего, что обычно бывает на ранчо. Только дом, торчащий посреди пыльной пустоши, высокий забор и столбы, с которых глядят зловещие «глаза» видеокамер. Энн случайно спотыкается, вылезая, и ближайшая камера сейчас же поворачивается к ней и целится, будто пистолет. На Энн — ее постоянные штаны и толстовка, кепка, низко надвинутая на лоб. Все это к ней как будто приросло — уродливому телу не нужны красивые платья. — Мисс, — кивает ей неприятный тип в комбинезоне, приглашая подняться на три крутых бетонных ступени, к массивной стальной двери, что загораживает вход в дом профессора. Энн молча шагает. Страх бегает по телу мурашками. Жуткое место, и ветер несёт в лицо песок. Дверь открывается внезапно, словно бы их уже ждали и видели, как они поднимаются на крыльцо. На пороге стоит ухоженная дама средних лет — тёмное платье с белоснежным фартуком выдает в ней экономку. — Мистер Тили, вы можете быть свободны, — сухо говорит она типу в комбинезоне, и тот исчезает без слов. — Меня зовут мисс Грин, — дама представляется официально, она на работе. — Прошу вас следовать за мной. Она провожает их в холл — донельзя просторный и тоже пустой. Всюду минимум: подставка для зонтов и вешалка для одежды. Белые стены, точно в больнице. И камеры. Они проворачиваются с тихим жужжанием, когда они проходят. Мисс Грин ведёт их широкой лестнице с мраморными ступенями и перилами, что сверкают мертвенным хромом. Как же здесь неуютно. И пахнет цементом… Впереди вырастает дверь — металлическая и закрытая наглухо. Мисс Грин достаёт из кармана фартука карту и молча чиркает по специальному сканеру. Тихий писк — и красная лампа сменяется зелёной, дверь отворяется, как по злому волшебству. Длинный коридор за ней ярко освещен. Белый, и в конце его — белая дверь. Камера над дверью зло сверкает красным индикатором. Энн должна постучаться в кабинет профессора, но у неё не поднимается рука. Хотя она и сама не поймёт, что ей мешает. Осознание того, что всё тщетно? Что и от знаменитого учёного они уйдут ни с чем? В дверь стучится отец, и из динамика, висящего на уровне глаз взрослого человека тот час же раздется низкий голос: — Войдите! Дверь открывается автоматически. Отъезжает в сторону, пропуская в просторную комнату. Такую же белую и такую же пустую, как и холл, и коридор. В глубине ее — письменный стол с вычурными изгибами хромированных ножек и четыре кожаных кресла. Белесый свет струится с потолка: за матовыми панелями спрятаны лампы. Человек за столом поднимается на ноги. Долговязый и тощий, убеленный сединами. Очков на нём нет, нет ни бороды, ни усов. И мало морщин — лет сорок на вид, но волосы абсолютно седы. — Прошу, — он кивает на кресла. Энн проходит кабинет, не оглядываясь, и садится на самый краешек, сжимается в комок. Сколько же родители потратили на его консультацию? — Профессор Эллиот Нортон, — представляется хозяин кабинета и бесшумно садится. На столе перед ним — только «Ай-Мак», ни одной бумаги, ни часов. Нет даже ручки. — Мистер Стивенс, я изучил карту вашей дочери, — обращается он к отцу, нажав несколько клавиш. Отец глядит на профессора с плохо скрываемой надеждой, теребит в руках кончик галстука и даже не замечает, что теребит. — Боюсь, традиционные исследования не могут позволить мне составить точную клиническую картину, а выявить этиологию и патогенез — тем более. Мне необходимо провести тесты на своём оборудовании. Для этого мисс Стивенс должна остаться здесь на неделю. В глазах отца вспыхивает страх, мама, нервничая, ерзает в кресле. — Сколько это будет стоить? — почти шепчет отец, и Энн прохватывает до костей. Так и есть, родители выложили остаток сбережений за его консультацию, а за исследования он заломит катастрофически неподъемную цену, и придется погрязнуть в кредитах. — Это бесплатно, мистер Стивенс, — заявляет профессор, прожигая Энн взглядом — невероятно цепким, как у комиссара полиции. Как же ей неуютно. Энн даже в тайне надеется, что родители не станут оставлять ее здесь, и откажутся, заберут домой. Слишком тут страшно, безжизненно — даже хуже, чем в обычных больницах. — Хорошо, — отвечает отец после непродолжительной паузы, заминая галстук. По его лицу скользит выражение безысходности: профессор — последняя надежда на то, что Энн сможет вернуться к нормальной жизни. — Подпишите здесь, — произносит профессор, вытащив из принтера несколько плотных бумаг. — Ваше согласие на проживание дочери в моём центре. «Центре». Это не ранчо, а ещё одна больница. Из которой Энн тянет убежать. Ей говорят что-то о палате, куда ее проводит мисс Грин, о том, что через неделю она вернётся домой, но она слышит, будто сквозь толщу воды. — Можно, я поеду домой? — чуть слышно спрашивает она у мамы. — Это для твоего же блага, милая, — отвечает та и уходит с отцом, пока Энн не заметила слёзы. Поздно, она заметила.