Прощай

      Словно рыба, выброшенная на берег сильными волнами. Словно птица с подбитым крылом, разбившаяся о сырую землю.       В голове лиловый шум, перед глазами - размазанный вид больничной палаты, горло сковывает удушающая судорога. Потерявший семь чувств. И какое-то восьмое, повисшее на нитке сознания.       — Шань? — жалкое и бессмысленное.       Глаза с трудом фокусируются на серьёзном, сосредоточенном лице врача. Где-то он уже его видел. В груди тихо и колко отзывается понимание.       — Когда он приедет? — с страдательной агрессией выдает Тянь, смотря сквозь врача.       — Мистер Хэ, нам тяжело об этом повторно сообщать, но… — обрывается на полуслове от резкого       — Где?!       Малыш, мне кажется то, что я иду ко дну. Еще одну и завяжу. Ну, еще одну. И так который день, и так которую ночь, Что эта карусель, мне кажется, уже не кончится.       Все тело взбудоражено глупой радостью, он носится по квартире, раскидывая лекарства и платки. Он действительно заболел. Но не так серьёзно, как расписал Рыжему. Он действительно заболел Рыжим.       Слышит лязг ключа и замочной скважины. Сердце по-ребячески ухает. С разбегу влетает в измятую постель. Выравнивает дыхание и поворачивается спиной к двери.       Тихие шаги с знакомым ритмом отдаются тёплыми вспышками по всему туловищу. Слышит лёгкий звон пузырьков в пакете, опустившимся на стол. Раздаётся протяжный глухой выдох. Тянь просто уверен в том, что Шань сейчас перебирает волосы на затылке и смотрит на него с усталой обеспокоенностью.       Чувствует вес тела, придавивший пружины края матраса. Пытается изображать измученный и болезненный вид, но ухмылка неконтролируемо лезет на лицо.       — Я ведь знаю, что ты не болеешь, — Шань обращается к циферблату часов, висящий непозволительно высоко, прямо под потолком.       Неуправляемую эйфорию сносит словно ветром. Становится обидно от её стремительного исчезновения. Оборачивается и смотрит на сгорбленную фигуру. На локти, упирающиеся в колени, и подбородок, опущенный на сцепленные кисти.       — Тогда почему пришёл? — спрашивает напрямую.       Молчит.       Тиканье часов раздаётся на всю квартиру. Вполоборота Тяню видны лишь медленно поджимающиеся губы.       — Не знаю. — не своим голосом отвечает и улыбается не своей улыбкой, прокашливается и добавляет: — На мгновение поверил, а потом останавливаться было поздно.       — Мне нужен мой телефон, — настойчиво и с кинутым наотмашь агрессивным взглядом.       Старается игнорировать скулящую боль грудины при взгляде на изнемождённое острое лицо. На строгий взгляд и окостенелый широкий разворот плеч. Всё такая же гордая осанка и ухоженная одежда. Брат держит марку. Даже при самом несчастном событии он не потеряет себя. На мертвый взгляд люди не обращают внимания.       — Через две недели получишь, — получает мгновенный ответ: — Сейчас лечиться надо, — мерзлый голос одиноко раздаётся в просторной палате.       — Отчего?       — Тянь, Шань умер. Хватит бегать от самого себя.       Нет.       Он так не мог. Просто взять и уйти?       Шань улетел. Только не на самолете. Прямо после того, как встретился с угрожающе-жёлтым светом фар и мокрым асфальтом.       Нет. Он не мог.       — Никто никому ничего не должен.       Ещё как должен. Должен ответить за те обжигающие взгляды, нежные касания, битую посуду, вкусные ужины и просто за себя.       Тело начинает обливать крупной дрожью. Отводит взгляд от брата на стену, не имея сил дальше разговаривать. Это больно признавать. Настолько больно, что хотелось написать ему эти четыре дня, представить новую рубашку, которую он наденет в первый день учебы.       — Ты слишком много о себе мнишь. Сойди с небес, ублюдок.       — Да мне насрать, где ты был.       — Ты же понимаешь, что это не шутки?       — Я не могу понять, кому я хочу наврать: тебе или себе?       — Спи уже.       — А? Что? — оборачивается на дверь, в проеме которой стоит маленькая медсестричка, излучая надежду и спокойствие. Ещё бы, им так положено.       — Мистер Хэ, пройдите к врачу.       Вникать в его слова просто не получается. Тянь каждые пять минут одёргивает себя, но моментально отходит от речей врача, утыкаясь в любой предмет, расположенный в его кабинете.       Он не выходит из головы. Любая вещь напоминает о нём — жизнь напоминает о нём. Алое раздражение набирает обороты. Буквально всё тело пропитано ненависти ко всему: к жизни, к себе и к его пламенным рыжим волосам.       И он срывается.       А мне так нравится, как ты мне врешь. Ведь правда режет хуже, чем кухонный нож. И я с широко закрытыми глазами, За тобою следовал, как слепые за поводырями.       Расталкивает санитаров и пациентов. Караваном пролетают узкие коридоры, роем отдаются голоса людей, дверные удары и крики врачей. И это похоже на ночной кошмар. Только в этот раз никто не успокоит.       Ливень равнодушно колотит асфальт. Дрожащие руки придерживают голову, большой палец смазано проходится по скуле:       — Потерпи, Шань, сейчас всё будет, всё будет хорошо, — в истеричном забытье тараторит.       Шань безнадёжно хрипит, алая струйка медленно течёт по подбородку, брови сдвигаются в неестественную позу, устремляет прощальный взгляд на Тяня. Рассматривает каждую черту — запоминает. Потухшие глаза выражают всепоглощающую боль и сожаление.       Прощальный.       Тянь чувствует как крошится изнутри, расходится в осколки, вспыхивает страхом, грудину безжалостно печёт — сердце стремительно бьётся о рёбра. Кричит:       — Нет! Не смей!       Нужно убежать. Убежать отсюда, от себя, от него. Забыть о том, что ты Хэ Тянь.       «Шань умер. Пойми уже это».       Спотыкается, врезается суставами в щебень и кричит. Кричит до сорванного голоса, до глухоты, до хрипоты. Восьмое чувство обрывается и летит. Только не в другой город.       Тело обретает пустоту. Он практически не чувствует, как его подхватывают санитары и ведут обратно.       Четыре дня на то, чтобы сойти с ума.       Четыре дня на то, чтобы обмануть себя.       Шань не умер. Он улетел.