Всё началось в Прескотте

      Я начала замечать за собой одну странность (наверное, теперь уже привычку), которая появилась около месяца назад: каждый день, выходя на террасу, садясь в старое грязное кресло с промятыми сиденьем и спинкой, закуривая ненавистные Эштоном сигареты, я с прищуром и особой настороженностью разглядываю соседские дома, заглядываю в незашторенные окна, пытаясь найти человека, из-за которого пришлось похоронить не только мою старую жизнь, но и жизни шестерых человек. Да, несомненно, шанс, что он – это кто-то из этих чертовски скучных людей, живущих изо дня в день по одному и тому же расписанию, ничтожно мал. Но за такое время и с такой нездоровой тягой докапываться до истины успеваешь заподозрить всех, кто находится от тебя в радиусе километра: соседей по дому, одинокую женщину в конце улицы, знакомого продавца в минимаркете, своих врагов, своих друзей, тех, кого в глаза не видел, и даже тех, кого уже много лет нет рядом. В подобные моменты паранойя развивается даже у самых рационально мыслящих людей. Возможно, лишь потому, что рациональность здесь совсем ни к месту. Правда, совсем другое дело, когда твоя посттравматическая помешанность превращается в чуть ли не утренний ритуал, который ты не можешь не повторять изо дня в день на подсознательном уровне.       Может быть, в этом есть моя отдушина. Раньше я молилась, чтобы это поскорее закончилось, чтобы жизнь вернулась в привычный темп и чтобы я напрочь забыла про этого человека, но теперь, когда привычный темп для города – не выходить из дома после девяти вечера, озираться по сторонам каждый раз, когда краем глаза замечаешь подозрительную тень, не ходить в одиночку, когда солнце начинает заходить за горизонт, довольно-таки сложно не ломать голову над вопросом, кто же это всё устроил.       Может быть, мне просто хочется в один день увидеть, как в окнах какого-то дома попустело, как из тёплого уютного гнёздышка это место превратилось в морозильную камеру, ведь человек, который так сильно и искренне заботился о своей семье и превращал мою жизнь в сущий ад, наконец попался. Хочется наконец узнать, кто это, хочется знать, что и его жизнь теперь окажется адом. Не хочется, чтобы страдали его близкие, они этого не заслужили. Но за то, как он обошёлся с шестью людьми, за то, как посвящал меня в свои безумные, больные и бесчеловечные преступления, он заслуживает всех наказаний, которые только существуют.       Стряхнув пепел в чашку с отколотой ручкой, я откинулась на спинку кресла, отчего то заскрипело. Окинув взглядом улицу, я подумала: всё вокруг так изменилось. Проблема была не в том, что кто-то покрасил дом или наконец-то отремонтировал дырявый сетчатый забор, и не в людях, которые здесь живут. Такое чувство, будто я вошла через другую дверь и оказалась в параллельной реальности: все ярко окрашенные дома и до чёртиков зелёные газоны вмиг оказались тусклыми, безжизненными, как и мои соседи, хотя в их жизни ровным счётом ничего не изменилось: они расстраиваются так же, как и расстраивались, но и улыбаются так же часто, как и раньше. Все остались теми же, кем и были пять месяцев назад. Однако меня не покидает мысль, что они втайне стали несчастнее. Хотя, возможно, вся проблема…       — Твою мать… Бетани!       Я второпях стала тушить остатки сигареты о побитую чашку и вскочила с места, словно ошпаренная, стоило мне только услышать крик Эштона. Я вбежала в дом и увидела валивший клубами дым из кухни.       — Ты когда уже перестанешь забывать вытаскивать свои печенюшки сраные из духовки?! Уже второй раз чуть дом не спалила, — злобно рыкнул Эштон, кинув противень со сгоревшей выпечкой на кухонную тумбу.       — Я... — Мне хотелось сказать что-то в своё оправдание, но ничего толкового на ум не приходило. Я в очередной раз облажалась. — Извини, я сегодня какая-то рассеянная.       Я открыла окна, чтобы проветрить кухню.       — Не только сегодня. — Он снова уселся за стол, сделав глоток из кружки и едва заметно поморщившись. Теперь по утрам вместо спирта он заливается кофеином, что его не особо радует и из-за чего он злится ещё больше, чем обычно. — Продукты опять заканчиваются. Кофе тоже, наконец-то...       Он сделал последний глоток и небрежно метнул кружку в сторону. Я кончиками пальцев подняла одно из сгоревших печений и рассмотрела со всех сторон, надеясь найти хоть одну уцелевшую песчинку, что, конечно, было бессмысленно, ведь буквально весь противень был угольно-чёрным. Теперь это всё можно смело отправлять в помойку.       — Сегодня очередь Калума, — прошептала я, чего Эштон даже, кажется, не заметил.       Налив в стакан ледяного молока, я убрала картонную коробку обратно в холодильник и села напротив Ирвина, пока тот что-то усердно печатал на компьютере, не замечая меня в упор. За два с половиной месяца жизни с ним я так и не привыкла, что человек может просто в открытую игнорировать другого, принимая это за само собой разумеющееся. Должно знатно повезти, чтобы он ответил на вопрос с первого раза или хотя бы не послал куда подальше, если попытаешься выбить из него хоть слово. И это при всём при том, что сейчас ситуация с этим обстоит лучше, чем раньше, если верить словам Калума. От Эштона невозможно добиться ни одного лишнего слова, даже когда он напивается до беспамятства (что, к счастью, теперь происходит реже). Однако, хоть я прекрасно знала об этой его «особенности», всё равно решилась задать вопрос, когда увидела у него какую-то татуировку на плече, которую раньше не замечала.       — Что это?       Он недоумённо посмотрел на меня поверх ноутбука. Я кивнула на его руку.       Можно было ожидать, что он проигнорирует этот вопрос. Но никак закрывать татуировку он не стал, и я, чуть прищурившись, заметила очертания буквы «К».       — «Калум»?       — Нет.       Ну, хоть что-то. Однако теперь мне стало ещё более любопытно, ведь самый очевидный вариант отпал. Вряд ли на его теле есть ещё что-то, поэтому она не может ничего не значить. Вероятно, узнать очередной его секрет мне предстоит только на том свете, только тогда Эштон не сможет скрываться от меня так, как он делает это сейчас.       Он уже около десяти минут неотрывно смотрит в экран, бесконечно крутя колёсико мышки.       — Ничего не нашёл?       — Нет, — односложно ответил он, вновь начав что-то печатать. Я задержала на нём свой взгляд, ожидая, что он что-нибудь добавит, однако вместо этого раздражённо взглянул на меня исподлобья. — Что?       — Вообще ничего?       — У тебя со слухом проблемы?       — Не может же быть, что в целом городе вообще ни одной вакансии нет.       — Если говорить о нормальной, то вполне возможно.       — Сейчас нужно ухватиться хотя бы за что-то, разве нет?       — Может, сама тогда позвонишь тем мудакам, которые «обещали перезвонить завтра» неделю назад? — Эштон вскинул брови, ожидающе глядя на меня. Я отпила из стакана и отвела взгляд в сторону, почувствовав себя виновато и глупо. — Я не знаю, такое ощущение, будто мне весь город бойкот объявил. Тут теперь какое-то негласное правило, что ли, — игнорировать всех, кто как-то выбивается из размеренной жизни Прескотта?       Хотелось бы мне сказать, что это не так, но, учитывая последние события, я прекрасно понимала, о чём он говорит. Странно, конечно, считать, что всему городу есть до тебя дело, но люди определённо чувствуют, когда человек ведёт себя как-то странно, не так, как принято, тем более, когда внешний вид так и кричит об этом. Не сказать, что я или Эштон выглядим как среднестатистический житель этого городка: поношенная одежда, зачастую сероватого или тусклого цвета из-за долгой носки, дырки — не редкость, вечно хмурый вид, ни одной улыбки в адрес тех, кто идёт нам навстречу. Не стоит даже говорить о том, как реагируют люди, которые решают завести безобидный разговор о погоде или злободневных проблемах в очереди за каким-нибудь мороженым, а ты, вместо того чтобы поддержать беседу, с выпученными глазами таращишься на них, словно с тобой никто не заговаривал последние года три. Не думаю, что этого я «набралась» от него, ведь есть куда более очевидное объяснение — моё взаимодействие с социумом свелось к минимуму, а общение сводится к таким непонятным диалогам, как, например, разговор с Эштоном. Поэтому мне сложно не понять его. По крайней мере теперь.       — Могу спросить у Силии, есть ли у неё что-нибудь. Если хочешь.       — Ты про магазин свой вшивый? — Он приподнял одну бровь, а потом вновь уткнулся в экран ноутбука. — Он же на соплях держится. Вряд ли она станет растрачиваться на ещё одни руки, когда там пяти человек и так с головой хватает.       — Нужно же хоть что-то попробовать. Ты так и будешь сидеть и жаловаться, что для тебя нет ни одного места и что все вокруг мудаки, если не проверишь это на деле.       — Не знаю, о чём разговор, но Бетани права, — вдруг подал голос Калум, появившийся из ниоткуда.       — Конечно, она права. Как иначе-то...       После этого короткого диалога между ними на кухне повисло очевидное напряжение, из-за которого никто не осмеливался сказать хоть слово. Такое бывает частенько: Эштон, как можно заметить, любит упрекать меня во всём, что бы я ни сказала и что бы ни сделала, и Калум по непонятной мне до сих пор причине встаёт на мою сторону, что Ирвин из раза в раз воспринимает в штыки, но уже не удивляется («Ну, конечно, ещё бы было по-другому...»).       Понятия не имею, как этот дом не развалился за всё то время, что они делят его между собой. Когда они оказываются в одной комнате, создаётся впечатление, будто Эштон и Калум терпеть друг друга не могут. Вернее, Эштон не может терпеть Калума, ведь тот, понимая, что на его плечах лежит ответственность за двоих, порой оказывается для Ирвина родителем (или «надзирателем», как его зовёт сам Эш). Но бывают и такие моменты, когда они вдвоём сидят глубокой ночью на обшарпанной кухне или перед телевизором с приглушённым звуком и просто разговаривают, смеются и что-то вспоминают, попутно подшучивая друг над другом и делая вид, будто так происходит всегда и это обычное дело. Застукивая их за этим и невольно наблюдая со стороны, пока разбираешь захламлённую тумбочку у входной двери, понимаешь, насколько же сильно они связаны друг с другом. Я не знаю, как это объяснить, но с первого взгляда в подобных случаях может показаться, что они и вовсе братья, ответвления одного человека, несмотря на все их отличия друг от друга, люди, которые чуть ли не с пелёнок живут рука об руку, при всём при этом нельзя называть их друзьями, ведь они гораздо больше этого. Они не не понимают друг друга — я более чем уверена, что зачастую Эштон и сам понимает, к чему все придирки со стороны Калума, — они, скорее, не хотят оказываться по одну сторону, когда дело касается каких-то определённых вещей. Как, например, меня, как бы высокомерно это ни звучало с моей стороны. Конечно, сложно в таких условиях не чувствовать себя постоянно виноватой, словно это ты виновник всех бед, которые происходят в этих стенах. Нередко у меня возникало желание собрать вещи и просто уйти, чтобы не усугублять всё ещё больше. Но какое же должно быть самомнение у человека, считающего себя причиной всех бед в чужих отношениях?       Пытаясь разбавить до жути неловкую звенящую тишину, Калум, прокашлявшись, спросил:       — У нас сегодня на обед угли?       Как можно было догадаться, ситуация после этих слов лучше не стала.       — Можешь сказать спасибо юному пекарю, который чуть не сжёг этот дом.       Не успела я сказать что-то в своё оправдание, как трещащий телефон Эштона перебил мою ещё не начатую пламенную речь. С лицом, полным безразличия и в то же время желания бросить трубку, он всё же ответил на звонок. Мы с Калумом странно, скорее случайно переглянулись, а затем оба перевели взгляд на парня, который разговаривал бог знает с кем бог знает о чём, ведь по таким его ответам, как: «Да, это я», «Нет», «Когда?» — довольно сложно строить догадки. Может быть, по поводу работы? Или его психолог — он ему уже несколько месяцев названивает, спрашивая, когда Эштон собирается на приём. Вполне возможно, очередной неугомонный журналист, который хочет побольше разузнать о пропаже парня. Или всё-таки...       — Меня вызывают в участок, — повесив трубку, резко вбросил Эштон и встал из-за стола, игнорируя все наши вопросы.       — В чём дело? — в очередной раз спросила я, когда он уже надевал потрёпанные старые кроссовки.       — Да, боже, мне откуда знать? Промямлили что-то про этого психопата, сказали, надо показания какие-то дать или что-то вроде того. Понятия не имею, что они от меня хотят, хватит, блять, вопросы задавать. Я не больше вашего знаю.       — Почему нет письма никакого? Разве они могут ни с того ни с сего вызвать тебя на допрос?       — Это был «дружеский звонок», как мне этот мудила сказал. Он старый знакомый моего отчима, поэтому решил, что формальности ни к чему, да и так к тому же быстрее будет. Успокойся уже, Бетти.       — Может, мне с тобой пойти?       Эштон уже приоткрыл дверь и почти вышел за порог дома, но после моего вопроса вдруг опешил. Не потому, что думал над моим предложением, а потому что это было, по его мнению, моё очередное идиотское предложение, на которое он даже не хочет отвечать. Последнее, что я услышала перед тем, как он ушёл: «Займись уже своим делом».       Как и хотел Эштон, мне пришлось «заняться своим делом». Как только он ушёл, я тут же собрала вещи и метнулась на окраину Прескотта, где я провожу чуть меньше времени, чем дома или на работе. То самое кафе с тем самым милейшим дедушкой из всех, которых я когда-либо встречала, — Родни. С тех пор, как я сбежала ранним утром из дома Патриков, я стала чаще заходить в это местечко. Да, я говорила о том, что весь Прескотт словно вдруг потускнел и потерял все свои краски, но этот небольшой деревянный домик, наполненный запахом свежего кофе, чая и ещё тёплых круассанов, которые Родни готовит как-то по-особенному, с его тарелками из совершенно разных сервизов с пёстрыми каёмками (которые он, очевидно, принёс из дома) и обожаемым им тихо играющим на фоне джазом в любое время суток словно вобрал ярчайшие цвета со всего города. Это единственное место, куда я прихожу и не чувствую себя подавленной, растоптанной тяготами жизни и чертовски уставшей от нагнетающей атмосферы вокруг.       Я открыла дверь, и надо мной прозвенел колокольчик, сообщающий о новом госте. Из подсобки в мгновенье показалась седая голова, взволнованные новым посетителем глаза и как всегда до чёртиков пёстрая шерстяная жилетка поверх нежно-голубой рубашки.       — А вот и ты, милая! — с улыбкой воскликнул Родни, шагая мне навстречу. Он стал меня так называть буквально в третью нашу встречу и относится ко мне так, словно я его внучка. Порой мне бывает неловко от такого отношения, но я не могу сказать, что на душе от такого не становится тепло. — Давненько я тебя не видел, заходи!       — Я была здесь всего пару дней назад, — сказала я, чувствуя неловкость от обращённых к нам взглядов.       — Ну… Всё равно, приходи почаще! Здешние какие-то слишком неразговорчивые, даже поболтать не с кем, — прошептал он, легонько похлопав меня по плечу. — О! Точно! Я дома нашёл дневник, моя жена в него всякие рецепты записывала и продукты, которые надо купить, — в общем, всякую чушь. Там ещё, оказывается, она записывала секреты свои, мысли... Ну, ты поняла. И там я прочитал столько гадостей, не представляешь! О брате моём, о моей матери — храни Господь её душу, — даже о собаке моей, ты представляешь? После такого я даже рад, что мы развелись, жить бок о бок с таким человеком… Так, о чём я там говорил? А! Рецепты нашёл какие-то, попробовал испечь, вышло что-то… невообразимое! Ты должна это попробовать, пальчики оближешь! Ты садись, я сейчас…       Чуть сгорбившись, Родни исчез за дверью кухни, шаркая так громко, что было слышно из самого зала. Я не застала родного дедушку в осознанном возрасте, помню лишь какие-то расплывчатые картинки того, как он играл со мной, держал на руках и щекотал, смеясь вместе со мной. Фотографий я тоже толком не видела. Бабушка спрятала их, чтобы не возвращаться к той боли от его потери, стоит только взглянуть на пожелтевшее со временем чёрно-белое фото. Но при взгляде на этого забавного старика, рассказывающего о своей жизни, я вспоминаю своего дедушку, словно это он и был, никуда не пропадал. Странно как-то, что он, всю свою жизнь проведя в этом маленьком городе и ни разу не выезжая куда-то за его пределы, так похож на человека, который роднит меня с Финиксом.       Колокольчик над дверью вновь звякнул, но я не обратила на это никакого внимания: не отрывая глаз смотрела в небольшое круглое окошко, за которым постоянно то и дело мелькал пожилой мужчина, носясь по небольшой комнате с куском какого-то пирога в руках. На стул слева от меня приземлился, судя по всему, только что пришедший человек. Я без задней мысли взглянула на него и тут же отвернулась, но, секундой позже узнав в посетителе Айзека, вновь обернулась, смерив непонятливым взглядом.       — Бетани, да? — спросил Айзек, при этом даже не посмотрев в мою сторону.       — Айзек, да? — язвительно ответила я.       На этом наш не слишком познавательный диалог закончился. Мы молча сидели рядом, опустив головы и не глядя друг на друга, каким бы большим ни было желание. Каждая минута тянулась вечность, пока Родни продолжал возиться на кухне и говорить, что «сейчас-сейчас, всё будет, тут небольшая проблемка возникла». Хотелось бы мне сейчас уйти, вместо того чтобы терпеть присутствие до боли жуткого и неприятного человека, но совесть удерживала меня на месте, ведь обидеть своего новоиспечённого друга, к тому же такого доброго, у меня не хватало смелости.       Я достала свой потрескавшийся во всех местах телефон и с трудом разблокировала его, пытаясь найти повод залипнуть в нём хоть на какие-то жалкие пять минут.       — Он всё ещё живой? — Я недоумённо посмотрела на парня, обращавшегося, очевидно, ко мне. — Твой телефон.       В памяти всплыла та странная встреча с ним в библиотеке, когда он поднял мой мобильник. Я поёжилась на месте.       — Тебе что-то нужно? Иначе я не пойму, с чего вдруг ты со мной разговариваешь.       — Банальная вежливость — не слышала?       — Ты мне никто, чтобы соблюдать какие-то рамки приличия в этом плане. — Я вертела в руках мобильник, не поднимая головы. — Из чего вытекает вопрос: точно ли тебе от меня ничего не нужно? Ну, знаешь, я понятия не имею, зачем ты приехал в Прескотт. Сначала ты доставал Майкла, теперь, видимо, и за меня принялся, хотя я, честно говоря, понятия не имею, зачем бы тебе это было нужно. С моей стороны было бы глупо думать, что ты всё-таки скажешь, в чём дело, но раз этого, скорее всего, не произойдёт, то я просто попрошу: отстань от меня. И отстань от моих друзей.       — Я тебе всего пару вопросов задал, а ты уже строишь из меня какого-то злодея с ужасными намерениями. Должна заметить, что у него прекрасно получается стыдить людей.       — В чём проблема?       — Лучше не совать нос не в своё дело, верно? — я точь-в-точь процитировала его слова, которые он сказал в прошлый раз, когда мы по какой-то счастливой случайности оказались вместе в одно время в этом кафе. Айзек, судя по всему, не понял ни слова, поэтому я бросила все попытки «тонко» намекнуть, чтобы он от меня отвязался. — Просто не трогай меня. Это странно.       — Уф, управился! Прости, милая, там на кухне сущий бедлам творится, чёрт ногу сломит. О, Айзек! — радостно воскликнул Родни. — Вы, видимо, уже познакомились, я прав? Это хорошо. Я всё думал, как бы вас представить друг другу, думал, вы бы хорошо вдвоём спелись. Не подумайте, что старику заняться нечем, кроме как сводить кого-то, просто вы, я думаю, найдёте общий язык! Я прав?       — Да, ты прав, — утвердительно ответил Айзек, посмотрев в мою сторону, что я заметила краем глаза.       — Ну и замечательно! Я тут Бетани дал попробовать свой новый пирог, нашёл рецепт в дневнике своей жены…       Дальше Родни поведал ему ту же самую историю, что и мне.       Всё время, пока хозяин заведения носился из стороны в сторону, пытаясь угодить мне и Айзеку, я медленно ковыряла вилкой до жути вкусный пирог, которым просто не могла насладиться, пока задней мыслью в моей голове мелькал бывший друг Майкла и местами Эштон, который сейчас, вероятно, ещё в полиции. Думаю, я просто начинаю сходить с ума, потому что, хоть это и звучит, как сущий бред, у меня есть чертовски сильное предчувствие, которое говорит, что этого Айзека стоит сторониться любыми путями. Он и правда жуткий, и дело даже не в его внешности (чуть крючковатый нос с заметной горбинкой делает его профиль издалека похожим на сокола), а в том, как он себя ведёт. На таких людей невольно думаешь: «Чёрт, да он же вылитый маньяк!» Может быть, так и есть на самом деле. Или всему виной моё разыгравшееся воображение, из-за которого я вижу в каждом человеке того, из-за кого не могу спокойно спать уже несколько месяцев.       И правда, звучит, как полнейший бред. Но я никак не могу отделаться от сраного предчувствия.       — Думаю, тебе стоит внести его в меню, — сказала я Родни, одобрительно покачав головой. — Чертовски вкусно.       — Хоть что-то хорошее осталось от жены, — усмехнулся он, перекинув через руку полотенце, точно официант в дорогущем ресторане. — Не хотите кофе? Я заварил совсем недавно свежий.       — Я бы с радостью, но мне уже пора. — Я демонстративно посмотрела на наручные часы, которые были куплены за несколько центов и даже не работали. — Я вообще хотела с тобой поговорить кое о чём, если ты не против. С глазу на глаз.       Мужчина, поняв мой намёк, кивнул на дверь, ведущую в подсобку, где он вечно пропадает. Когда мы зашли в небольшое, буквально два на два метра помещение, Родни с искренней заинтересованностью посмотрел на меня, ожидая вопроса.       — Знаю, ты не особо любишь новых людей в коллективе, но, может быть, у тебя есть какая-нибудь свободная должность?       — Для тебя точно найдётся!       — Нет, не для меня. Для моего друга. Он, наверное, меня убьёт, если узнает, что я лезу в его дела, но я не могла не спросить.       Поняв, что работа нужна не мне, он серьёзно задумался. С самого открытия этого места он справлялся со всем один, иногда нанимал людей, которые помогали ему со счетами, с уборкой, с обслуживанием посетителей, но каждый раз, несмотря на их плодотворную работу, Родни приходил к выводу, что ему легче держать весь бизнес в своих руках и что он доверяет себе и только себе. Только в последнее время, по его словам, стало тяжелее, и только поэтому я решилась спросить, нужна ли ему помощь. Хотя бы пара месяцев с зарплатой Эштона могут заметно облегчить жизнь в этом разваливающемся доме, как в плане денег, так и в плане наших отношений. И всё же, наблюдая за тем, как менялось выражение лица Родни, я понимала, что новая жизнь ждёт нас ещё совсем нескоро.       — Я бы очень хотел помочь твоему другу, но ты знаешь, как я отношусь к тому, чтобы доверять работу другим людям. Боюсь, здесь для него места не найдётся, прости, родная. Но есть одно место, куда его могут взять. Я рассказывал тебе про своего младшего брата, Стива, помнишь? Ты, кажется, знаешь его. У него антикварная лавка неподалёку отсюда. Он стал часто болеть в последнее время, поэтому ищет кого-нибудь, кому можно доверить своё детище. Если твой друг ответственен и готов ко всякой работе — тяжёлой, требующей внимания или вовсе пустяковой — то, думаю, Стиви он приглянется. Я могу с ним поговорить, если хочешь.       — Я буду тебе чертовски благодарна! Спасибо!       Я крепко обняла Родни, на что он по-стариковски посмеялся и обнял меня в ответ.       — Как зовут твоего друга?       На мгновенье я оцепенела. Что, если и он откажется, если узнает, что это Эштон? Не знаю, какие у него на это могут быть причины, но раз они есть у всего города, то, вероятно, есть и у него.       — Эштон Ирвин.       — Тот мальчик, которого пару месяцев назад нашли?       — Да, он.       — Я слышал о нём, многие, кто сюда ходит, изредка его упоминают в разговоре. Чтоб ты знала, я не верю ни единому их слову. — Он погладил меня по плечу, словно пытаясь утешить. Правда, я не совсем поняла, что он имел в виду под: «Я не верю ни единому их слову» — но не стала заострять на этом внимание. — Я знал его отца, прекрасный человек. В том, что его сын такой же, нисколько не сомневаюсь.       Даже Родни, не знающий Эштона лично, знает о его семье, но не я, живущая с ним под одной крышей уже несколько месяцев. Но сейчас это волновало меня не так, как мысль о том, что, возможно, совсем скоро всё наладится.       Когда я вернулась домой, на часах было уже восемь вечера. Солнце совсем скоро зайдёт за горизонт, во многих домах свет только зажигается, в некоторых уже потухает, словно все готовятся к очередной беспокойной ночи. Хотя эта атмосфера постоянной тревоги на улицах Прескотта уже стала привычной для многих жителей города, каждый раз, когда в девять часов вечера по дорогам начинают разъезжать патрульные машины, останавливая всех, кто ещё не сидит дома, запершись на три замка, я испытываю новую волну испуга, словно это происходит в первый раз. Неудивительно, что, живя такой жизнью, сложно забыть все свои страхи и похоронить их в железном баке на заднем дворе.       Из гостиной доносилось привычное бормотание телевизора. Повесив ветровку на крючок у входной двери, я осторожными шагами подкрадывалась к комнате, словно боялась кого-то спугнуть. У дальней стены на диванном подлокотнике сидел Эштон, повёрнутый лицом к мольберту и как-то лениво водивший кистью по холсту. Я всё ещё удивляюсь тому, как он умудряется различить хоть что-то в темноте, не говоря уже о том, чтобы рисовать.       — Как всё прошло? — тихо спросила я, опершись плечом о дверную раму.       Эштон замер на считанные секунды, а потом как ни в чём не бывало продолжил смешивать краски в самодельной палитре.       — Думаю, они во всех убийствах подозревают меня.