Всё началось в Прескотте

      — Во-о-о, смотри, это племяшка моя, — сказал Лэндон, наполовину пережевав хот-дог, и показал пальцем на темноволосую улыбающуюся девушку в праздничном голубом платье, стоявшую рядом с ним на помятой фотографии. — Это мы на её выпускном четыре года назад. Ребекка — сестра моя, вот, она слева от неё — не хотела, чтобы я приходил, потому что я «шумный и проблемный, а всё внимание в этот вечер должно достаться Милли», представляешь! Я говорю: «Чёрт, Ребел! Ты вообще как себе это представляешь!» А она взбесилась ещё больше, потому что она люто ненавидит Ребел Уилсон и орала на меня каждый раз, когда я её так называл. В общем, Милли за меня впряглась, это ведь её вечер был, как бы она без любимого дяди справилась? Ну, ещё я ей за это свою припрятанную бутылочку скотча отдал, чтоб повеселее было на этом празднике уныния, но это неважно. Жалко, конечно, что этот обмудок Дарси ей всё испоганил, потому что ему в тот вечер припёрло, а она всегда была прилежной и до восемнадцати ни-ни...       — Дуглас.       — Точно! Ну, хрен с ним, уже всё равно, как называть. — Он сделал глоток из бутылки, запивая хот-дог, в то время как я смотрела на него, вытаращив глаза. Заметив это, Лэндон, проглотив кусок, прокашлялся и решил исправить ситуацию. — А, ну... Светлая память, или что там...       Я едва сдерживала смех, смотря на мужчину, действительно озадаченного моим замечанием. Застегнув молнию на куртке до конца, я обхватила руками колени и прижала их к себе, чтобы обувь не промокла от проливного дождя.       — Хреново, наверное, его семье. Милли, когда узнала, что он, ну… — Он прищурил один глаз и высунул язык, имея в виду, что Тайлер «окочурился». — Ты поняла. Она дня три из комнаты не выходила; каждый раз, когда я по ночам к ним заходил, чтоб в душ сходить, она сидела у себя с запертой дверью, и свет был включён. Марк – ну, папаша её, с ним у меня всё на мази, не то что с Ребел — и сказал мне, что она заперлась и ни с кем не разговаривала. У неё потом на работе проблемы были из-за прогулов. Я, если честно, вообще не понимаю, как можно переживать из-за создания, ближайшим предком которого наверняка была амёба. О чём я говорил вообще? А, так вот, хреново, наверное, родственничкам его…       Лэндон продолжил рассуждать на вечные для него темы, одной из которых, как можно было догадаться, был Тайлер Дуглас, вызывавший у него по меньшей мере желание «проехаться по нему на внедорожнике, будь он хоть сто раз мёртвый».       Дождь лил не переставая, заглушая и без того громкий голос над моим ухом; никогда раньше не видела подобного в Прескотте. Мы сидели у закрытого под навесом кафе «У Синди», на пледе, который просто чудом не промок до нитки. Людей вокруг можно было пересчитать по пальцам: все привыкли бодро шагать по улице под палящими лучами солнца, и каждый раз, когда на небе сгущались тучи, город не умолкал об этом ещё как минимум неделю. Во мне же дождь не пробуждал никаких необычных ощущений, ни восторга, ни отвращения, как это бывает с людьми, привыкшими жить в подобного рода парилке на протяжении всей своей жизни. Такие редкие дни в году я часто проводила дома, но в последнее время много чего поменялось. Наверное, поэтому на сей раз я сидела не в своей постели, напоминавшей осколок гигантского булыжника, а на асфальте, укутанная в три слоя одежды, чтобы не промокнуть насквозь, держа в руках слегка тёплое какао и слушая до чёртиков странные размышления моего тридцатилетнего бездомного друга.       Я бросила взгляд на противоположную сторону улицы, пустовавшую чуть больше, чем наша. Стоявший за стеклом крошечного магазина электроники десяток телевизоров транслировал новости. Почему-то от их вида мне становилось куда паршивее, чем от мутной рябящей пелены передо мной.       Не вслушиваясь в монолог Лэндона, я вновь погрязла в привычно досадной пучине воспоминаний, от которых сердце подрагивало каждый раз, когда перед глазами появлялись размытые пятна, отдалённо напоминавшие застывшие мгновения вчерашнего вечера. Ложась спать в туманном и до жути странном расположении духа, я почему-то была уверена, что к утру всё это пройдёт, всё опять станет как прежде и беспокоиться будет просто не о чем, ведь я скинула весь балласт с моей души на Ирвина и, по идее, мне должно было стать легче. Не учла я одного: скинула я лишь половину, которая с восходом солнца разрослась до прежнего размера, оставляя меня с носом, а Ирвина с очередным поводом смешать меня с грязью. Неприятное чувство усиливалось и от мысли, что встреча с Эштоном ещё только меня ожидала: с тех пор, как я закрыла дверь в его комнату прошлой ночью, я его не видела. Случайно или нарочно – уже другой вопрос. Теперь каждая мысль о случившемся и о том, чему ещё только было суждено случиться, вызывала у меня микроинфаркт, из-за чего, должно быть, моё лицо приобрело достаточно озадаченный вид.       — Всё нормально? Без обид, но ты будто тарелку с дерьмом отведала.       — Ничего, просто… Вспомнила об ублюдке с работы, из-за которого меня вчера чуть не уволили, — соврала я. Внезапно, словно от удара по голове, меня окатило знакомым чувством. Дежавю? Я опустила голову, протерев глаза, и запрокинула её назад, натолкнувшись на кирпичную стену. — О чём ты говорил?       — Говорю, подозрительно спокойно стало в последнее время, тебе не кажется? Вот Дадли помер, и всё – тишина, даже ни у какой бабки кошелёк не украли.       — Ты разве не поэтому… со своей диеты слез? — Я взглядом указала на третий по счёту хот-дог в его руках.       — Остроумная какая, ты посмотри! Ну, рано или поздно надо было закончить, потому что я так-то не хочу с голоду помирать, а тут так совпало.       — Может быть, они нашли их… убийцу, — почти неслышно произнесла я, нахмурив брови. По правде говоря, я не верю, что его когда-нибудь поймают (пока я жива, по крайней мере), а уж в то, что его уже могли поймать, и подавно.       — Херня. Городок-то маленький, давно бы уже слухи поползли: какой-нибудь коп придёт домой и по секрету расскажет жене, она — по секрету своей подружке, её подружка — продавщице обуви, а потом пошло-поехало. Они даже пытались это всё свесить на заказ Роджерса, но я-то знаю нашего мэра, он бы так не поступил. Если бы он хотел кого-то убить, то, скорее всего, провернул бы всё так, чтобы у этих ребят остался аккуратнейший разрез вдоль грудины (но чуть-чуть «грязный», надо же дать понять, что действовал настоящий монстр!), а на футболке висел бы значок «Голосуй за Роджерса». Думаешь, люди поверят, что такой святой человек мог провернуть такие зверства?! А значок? чем тому не доказательство?       Мы оба, выждав несколько секунд, залились громким смехом, который заглушал непрекращающийся дождь.       — Я просто надеюсь, что этот тип подох от передоза в каком-нибудь переулке. Всю жизнь провёл в этом сраном городишке и ни разу не видел подобного. Одно убийство – это уже охренеть! О чём тут говорить, когда их целых шесть!       Лэндон недовольно покачал головой и сделал глоток из жестяной банки. Он порылся в своей сумке и достал оттуда «Сникерс», сначала предложив мне, а затем, получив отказ, слопал его в пару заходов. После «лёгкого перекуса» из трёх хот-догов, энергетика и шоколадки, мужчина снова предался размышлениям, не забыв поделиться ими со мной. Я молча слушала его, положив голову на колени и обхватив ноги руками. Проезжавшая мимо машина, хоть и ехала с маленькой скоростью, всё равно расплескала волны грязной воды, которые залили мои потрёпанные кроссовки и пакет с парой вещичек. С уст Лэндона слетели несколько «ласковых» в сторону водителя, и он тут же принялся раскладывать по карманам разбросанные вокруг него вещи. Меня же хватило только на разочарованный вздох, за которым не последовало абсолютно ничего, кроме кислой мины.       — Искупаться решила?       В метре от меня раздался знакомый голос, от которого руки непроизвольно дёрнулись. Я медленно подняла голову, боясь столкнуться с Эштоном взглядами. Но, когда это всё-таки произошло, оцепенение внезапно спало, ведь в его лице не поменялось совершенно ничего: всё такие же нахмуренные брови, опущенные уголки губ и прищуренные глаза, оглядывавшие лужу, в которой как ни в чём не бывало погрязли мои ноги.       — Как ты меня нашёл?       — Ты из этой помойки всегда приносишь засохшие круассаны. — Он окинул взглядом дверь закрытого заведения, а потом, осмотрев меня с ног до головы, вздёрнул брови. — Ну, или таскаешь.       Всё это время Лэндон сидел подозрительно тихо. Обычно он не упускает возможности перекинуться с кем бы то ни было парой словечек, потому что моих молчаливых стараний ему недостаточно. Я обернулась, чтобы приличия ради представить ему не особо дружелюбного на вид (и не только на вид) Эштона, но заметила, что он, ровно как и Ирвин, нахмурил брови и до жути любопытно разглядывал стоявшего в паре метров от него парня.       — Э-э… Лэндон, это…       — Не Ирвин, случаем?       Эштон вопросительно посмотрел на меня, а я на него, ведь сама толком не понимала, что происходит.       — Н-ну да… Ты его…       — Милли моя племянница. Лэндон. — Рассел протянул Эштону руку в дырявой перчатке без пальцев. Ирвин заметно помрачнел, стоило ему услышать имя: его плечи почти незаметно содрогнулись; наглый взгляд бегло цеплялся за любую вещицу, на которой было бы уместно сконцентрировать всё своё внимание, чтобы избегнуть контакта с глубоким, пронизывающим до самых костей взглядом Лэндона; ладони то сжимались, то разжимались, будто у парня затекли руки.       — Неужели? — с неприязнью ответил парень, так и не пожав руку мужчине. — И как она? Ну, после новости о Дугласе.       — Она быстро оправилась.       Между ними нитью (если не стеной) повисло напряжение, стоило до неё дотронуться хоть пальцем — тут же убило бы. Я толком не понимала, что именно вводило меня в ступор в этот момент: тот факт, что их каким-то образом объединяет племянница Лэндона, или то, что они, не будучи знакомыми, уже успели выйти на тропу немой войны. Молча наблюдая за тем, как эти двое обмениваются испепеляющими взглядами, не произнеся ни слова, я как никогда прежде загорелась желанием тут же провалиться под землю, чтобы не находиться в окружении двух, очевидно, враждебно настроенных мужчин, которые могли вцепиться друг другу в глотки в любую секунду.       — Ты что-то хотел? — обратилась я к Эштону.       — Ну, ты меня, вроде как, устроила на работу в какой-то доисторический магазин, — ответил парень. Чёрт, я совсем об этом забыла…       — У меня из головы вылетело, прости… Я ещё вчера хотела об этом сказать.       — Просто… — Он потёр переносицу указательным и большим пальцами; было видно, что он изо всех сил пытается не грубить. — Давай просто сходим к этому дедку и всё.       Я посмотрела на Лэндона, продолжавшего мысленно буравить дыру в моём приятеле.       — Тебе, кажется, пора, — подытожил Лэндон. — Ничего, я тут справлюсь. Как раз к сестре собирался.       Я вскинула брови, тем самым спросив: «Точно?» Больше всего мне сейчас хотелось, чтобы он сказал «нет», поэтому, наверное, мой взгляд выглядел так же плаксиво, как у маленького щенка, умоляющего взять его домой. Но Лэндон кивнул, а потом снова с пренебрежением посмотрел на Эштона. Видимо, выхода у меня нет. Я собрала в кучу все свои вещи и поднялась с пледа, тряхнув ногой, чтобы из кроссовок вытекла грязная вода.       Ирвин не проронил ни слова, хотя мы уже около пятнадцати минут шли вместе. Я постоянно поправляла пакет в своих руках, который несколько раз чуть не упал на землю, и замечала, с какой надуманной усталостью он закатывал глаза. Я могла бы притвориться, что мне звонит Силия и просит выйти на смену, или вдруг прикинуться больной, едва стоящей на ногах. Можно сказать, что я до костей продрогла и мне нужно зайти домой переодеться, разве это неправда? Нет, он наверняка поймёт, что я ищу повод избежать его компании. Впрочем, неужели это нельзя понять? Наверняка ему так же, как и мне, жутко неудобно после вчерашней… беседы (правда, по его лицу нельзя было сказать наверняка: Эштон вечно хмурится, в каком бы настроении он ни был, просто потому что он настолько привык быть угрюмым, что его брови просто не знают, каково это – быть расслабленными). Он вырвался вперёд, обгоняя меня на пару шагов, и моему взору представился его выбор одежды на сегодня. Мятая синяя ветровка, кое-где испачканная, будто он ненароком задел грязную машину, под ней – серая, не глаженная, кажется, вечность толстовка с капюшоном, чёрные свободные джинсы, местами протёртые до дыр, что легко можно было списать на моду, если не знать, что он носит их со времён старшей школы, и серые старые кроссовки, которые когда-то были молочно-белого цвета. Зная, что он идёт на собеседование, ему даже не пришло в голову выбрать что-то более официальное или хотя бы презентабельное – это описывало его суть как нельзя прекрасно.       Эштон заметно меня опережал, и я едва за ним поспевала. Похоже на прекрасную возможность серьёзно отстать, пойти своей дорогой и вернуться домой глубокой ночью, чтобы в очередной раз избежать встречи с ним. На развилке, где нам нужно было свернуть вправо, я намеренно отклонилась влево, надеясь остаться незамеченной. Но мой план с треском провалился, стоило мне сделать шаг в сторону, когда Эштон уже поворачивал.       — Ты слинять хочешь?       Мои губы задвигались в немой попытке найти отговорку. Когда на меня вновь с натиском свалился взгляд из-под нахмуренных бровей, я поняла, что лукавить смысла не было.       — Да.       Минуту-другую он молча бродил глазами по зданиям на соседней стороне улицы, будто что-то выискивая. Но, видимо, не найдя того, чего искал, снова вернулся ко мне, отчего по телу пробежался целый табун мурашек.       — Нет.       — Что?       — Кто начал совать нос не в своё дело? Ты. Кто втихаря, ничего не сказав, назначил мне собеседование? Ты.       — Я просто сказала, что ты ищешь работу.       — По-моему, это как раз и значит совать нос не в своё дело и втихаря подличать. Поэтому теперь ты будешь этому деду объяснять, почему такой безынициативный и немотивированный баран, как я, заслужил это место, а не какой-нибудь додик-отличник, помешанный на истории.       — Тебе была нужна работа, так почему виновата теперь я?       Аргументов у него не осталось. Поэтому, не найдя вариант получше, Эштон просто развернулся ко мне спиной и продолжил свой путь. Я стояла на месте, как вкопанная, недоумевая, что на данном этапе мне теперь нужно делать. Идти за ним? Более бредовой идеи мне ещё не приходило: пойти за ним означало добровольно подписаться на едкие замечания, язвительные шутки, которыми он пытался задеть меня и указать на «недостатки», из которых, по его мнению, я только и состояла, и постоянный бубнёж на самые разные темы, из которого можно было бы сделать отдельную передачу на ТВ.       Но станет ли он ворчать ещё больше, если я с ним не пойду? Определённо.       Пару минут спустя я уже сравнялась с его шагом, скрывая одышку после лёгкой пробежки. Его лицо брезгливо скорчилось, и было несложно догадаться почему.       Когда мы оказались у магазинчика, над которым висела вывеска с незамысловатым названием «Антиквариат», я взглянула на витрину, на которой стояли самые разные вещицы, начиная от деревянных поделок, похожих на старые игрушки, и заканчивая красивой расписной посудой, стоявшей отдельно ото всех в запылённой пластиковой коробке. Внутри не горел свет, потому полки, которые хоть и стояли не так далеко от окон и двери, можно было рассмотреть с большим трудом, приложив ладони к стёклам и сильно сощурившись.       Я позвонила в звонок, стараясь высмотреть внутри магазина какое-нибудь движение, иначе мы пришли сюда зря. Одновременно с этим я рассматривала маленькие безделушки, выставленные в ряд на витрине, рядом с которыми были вклеены в пластиковые подставки бумажки с годом, когда они были сделаны. На душе сделалось как-то уже непривычно уютно от атмосферы вокруг.       Что в кафе у Родни, что у Стива было особое домашнее тепло, напоминавшее визит к бабушке и день перед рождеством одновременно. И не сказать, что именно в этих местах так сильно очаровывало: комнаты, от пола до потолка обделанные деревом, или этот прелестный, уникальный и в каком-то смысле детский максимализм, как когда ты тащишь домой любую понравившуюся тебе вещь, не задумываясь о том, как она будет смотреться и где будет стоять, — тебе просто нравятся эти вещи, которые ты расставляешь в хаотичном порядке по своей комнате, не задумываясь, а просто находя свободное местечко на подоконнике или на столе. Так выглядело заведение Родни, где на стенах висели забавные тарелки с котятами, деревянные фигурки и рамки с фотографиями, на которых мужчина стоял в обнимку со своими постоянными клиентами. Так выглядел магазинчик Стива, который был битком набит старыми часами, детскими игрушками, дорогой и хрупкой посудой и множеством полок, на которых хранились и пластинки, и редкие издания старых книг, и альбомы с фотографиями семей, живших в Прескотте в начале прошлого века. Когда ливень, кажется, подходил к концу, а с неба падали лишь мелкие капельки дождя, дверь со звоном колокольчика открылась, и на пороге послышался радостный, но скрипучий старый голос.       — О! А вот и вы! — добродушно воскликнул Стив. — Заходите, заходите!       Он суетливо крутился вокруг нас с Эштоном, и если меня такая забота с его стороны умиляла, то мой приятель как вошёл с лицом, напоминавшим своим эмоциональным диапазоном кирпич, так и продолжал незаинтересованно разглядывать помещение, отказываясь от чая, бутербродов и «чего покрепче», что предлагал Стив.       — Тебя я, кажется, уже видел. — Мужчина указал на меня пальцем, прищурив один глаз. — Ты часто заглядывала сюда с тем мальчишкой, высокий — просто жуть! Он всё стоял, как истукан, боялся даже дыхнуть неправильно, а то вдруг всё развалится. Смешной малый, меня тоже, наверное, за реликвию принял. — Он посмеялся, уходя куда-то вглубь между близко стоящими друг напротив друга стеллажами.       — Тут столько всякого хлама, — шепнул Ирвин, осматривая какое-то странное металлическое сооружение, которое, как он выразился, «держалось на соплях». Он носком кроссовка легонько пнул железку, и что-то наподобие шлема, привинченного болтами по бокам к двум перекладинам, закачалось. Я ударила его по руке, смерив строгим взглядом.       — Если ты и дальше будешь пинать всё, что попадается под ноги, он тебя вышвырнет раньше, чем спросит, как тебя зовут.       — Простите, задержался! — Стив, прихрамывая на одну ногу, вернулся к нам после недолгого отсутствия. — Ну, что, проведём экскурсию для юнца? Как, говоришь, зовут?       — Эштон Ирвин.       — Ирвин? — с удивлением уточнил мужчина, после чего удивлённо вздохнул. — Знал я одного Ирвина! Ричард, кажется, звали...       — Да, это мой отец, — нехотя ответил Эштон.       Старик тут же приобрёл серьезный вид, сомкнув морщинистые губы в одну полоску и с долей уважения посмотрев снизу вверх на парня.       — Тебе, сынок, есть чем гордиться. Майор Ирвин был исключительный! Ну, давай, пройдём, перекинемся парой словечек. Мы с твоим отцом познакомились...       Они исчезли за книжным стеллажом, и я лишь отдалённо слышала голос Стива, рассказывавшего что-то Эштону. До меня долетали отдельные слова, в основном это были «майор Ирвин» и «Афганистан», которые мужчина повторял из предложения в предложение. Местами в разговоре мелькал Вьетнам, и об этом Стив говорил особенно громко, так, что я слышала каждое его слово с другого конца магазина. Как оказалось, отец Эштона, которого знал мужчина, служил в Афганистане и погиб при службе, а сам Стив — ветеран Вьетнамской войны. Это и познакомило и сблизило двух людей, которым, как говорил старик, было трудно жить прежней жизнью после того, что они видели, и ещё труднее было не вспоминать об этом изо дня в день и не иметь возможность высказаться, ведь «все только кивали и старались казаться понимающими, при этом, как и подобает мирным людям, не видевшим войны, при рассказах о действительно ужасных вещах смущённо отводили взгляд».       За эти двадцать минут, что они провели вдали от меня, Стив и Эштон обошли по периметру половину зала, по ходу разговора обращая внимания на детали работы и на отдельные предметы, к которым нужно относиться особо бережно. Всё это время я без дела расхаживала меж стеллажей, рассматривая книги, хранившиеся на полках, и прочий, как выразился Ирвин, «хлам», встречавшийся на пути, и одновременно с этим пыталась подслушать разговор, который они вели почти шёпотом, очевидно, считая его слишком личным для третьих лиц. В глубине души я прекрасно понимала, почему я не должна была этого слышать: это часть жизни, которую Эштон не хотел обсуждать и даже ни разу не заикнулся об отце-военном — видимо, действовал он из тех же побуждений, что и его отец, когда нашёл поддержку в человеке, который тоже был на фронте в своё время. Но всё равно внутри таилась обида, что такое об Ирвине знает тот, кого он видит в первый раз, а для меня это стало целым открытием. Должно быть, чтобы узнать этого человека, нужна целая вечность; его нужно собирать по кусочкам, причём таким, которые он ни за что не отдал бы мне добровольно.       — Думаю, ты понял, как здесь устроена работа, — нарочито громко произнёс Стив, потирая ладони. — Сюда мало кто заходит с целью что-то купить, только если ребятня заскакивает за какой-нибудь мелочевкой за пару долларов, которая мне здесь мешается. Иногда, правда, захаживает дурак Кински — поляк, строит из себя важную персону чуть ли не голубых кровей, хотя его отец был обычным мигрантом-работягой. На его глупости можно хорошие деньги заработать, ты это учти. — Он погрозил пальцем и прошёл за кассу. — Господь ему дал денег, а умом обделил, поэтому, если будет спрашивать цену, называй в два, а то и три раза больше, чем на самом деле. Ему, идиоту, всё равно, сколько денег платить; главное, нужно нахвалить и придумать историю, связанную со сливками общества прошлого века, даже если и сделал эту вещь какой-нибудь бедный кузнец для матери своей. Продавать ты, парниша, пока не будешь, конечно, но просто чтоб знал.       — Ты принят? — с удивлением спросила я, хотя это и было вполне очевидно.       — А почему нет? Парень ты неплохой, насколько я могу судить. Слышал я о тебе кое-что, но у всех есть право на ошибку, мы все не без греха, — Стив снова поджал губы, посмотрев в пол. — Иди сюда, ещё кое-что тебе объясню.       Я отошла от них, вновь бесцельно бродя по помещению. Шкафы, стоявшие почти у всех стен, были под потолок, метра три с половиной, а потому, чтобы разглядеть, что стояло на верхних полках, мне нужно было сильно задрать голову. Среди десятков книг моё внимание привлекла одна-единственная, от вида которой в жилах застыла кровь.       Знакомый тёмно-синий корешок книги изумрудного цвета с золотистой надписью выбивался из всех остальных книг, стоявших на полке, немногим выше уровня глаз.       Я рывком выдернула её из плотно ряда примыкающих друг к другу книг и крепко сжала в своих руках, чувствуя, как бешено начинает колотиться сердце, а на душу накатывало до жути страшное, хорошо знакомое чувство, от которого меня начинало выворачивать наизнанку. Это её мне подсунули мне в школе перед самой постановкой, когда Грейс... Она даже не выглядела старой: издание было новым, аккуратным и не испытанным временем, страницы были чисто серого цвета без желтизны — всё говорило о том, что это никакое, чёрт возьми, не редкое издание прошлого века. Мои сомнения лишь подтвердились, когда я открыла первые страницы и заметила напечатанный рядом с названием издательства год — 2013.       Я с хлопком закрыла её и перевернула другой стороной, заметив, что что-то выбивалось из общего ряда страниц. Не медля ни секунды, я судорожно стала искать разворот, в котором, судя по всему, что-то лежало. Почти в середине книги лежал повёрнутый белой стороной полароидный снимок. Мне не нужно было переворачивать его, чтобы понять, кто на нём был.       Рука дёргалась каждый раз, когда я тянулась, чтобы открыть форзац. Нет, это чушь. Не может быть такого. Это просто не могла быть она: я выбросила её в мусорку у школы ещё в тот день, кому понадобилось вытаскивать её из бака и приносить сюда? Это даже звучит, как сущий бред. Может, это и не фотография вовсе, а я всё снова себе выдумала. Я даже не перевернула её и не посмотрела! Мне и не надо было. Вот, сейчас я открою форзац, и там ничего не будет.       Я убедила себя в случайности такой находки до того, что без дрожи в руках открыла тот форзац, на котором, как я надеялась, ничего не должно было быть. Сложно сказать, что я именно почувствовала — страх, гнев, обречённость или желание разрыдаться на месте, когда увидела знакомый почерк и знакомую подпись. «Она знает слишком много».