Всё началось в Прескотте

      Одна за другой сигареты догорали в моих руках. Бледными, слабыми пальцами я время от времени стряхивала с джинсов, которые так и не сняла по приходе домой, пепел, крошившийся на них мелкими кусочками, и продолжала пристально смотреть куда-то перед собой, вглубь запятнанной жирными следами стены. Я постоянно забывала моргать, отчего глаза пересыхали и приходилось закрывать их несколько раз подряд. В один миг это мне осточертело — я накрыла глаза ладонями, отодвигая сигарету подальше от волос и едва ли не вдавливая глаза внутрь, и сидела, покачиваясь на месте вперед-назад. Когда терпеть боль от самой себя стало невыносимо, я резко опустила руки, и всё вокруг вдруг потемнело. Теперь никаких жирных следов на стене напротив, да и вообще ничего. Всё погрязло во тьме и застыло буквально на мгновенье, но это мгновение длилось будто целую вечность: никакого звука стиральной машинки, никакого шелеста листьев за окном, никаких мигалок проезжавших мимо полицейских машин — совершенно ничего, только я, боль в глазах и жгучий ком страха в грудной клетке. Страх ли это? А если и он, то из-за чего?       Самая очевидная причина уже не казалась мне столь однозначной: я боюсь его или воспоминаний о нём, которые начинают возвращаться в мою жизнь и давить на самые больные места? Да и боль — не самое страшное, что может приключиться со мной. Страшнее всего сойти с ума, когда пару месяцев тому назад я висела на волоске над бездонностью, широким, необъятным пространством собственных выдумок и реальности, смешавшихся в одну мерзкую, липкую, вонючую жижу, сопротивляться которой не было никаких сил. Что же это — страх потеряться в собственном теле, в своих раздумьях, которые, как поставленная по кругу пластинка, вертятся в голове каждую секунду, или страх перед какой-то паршивой книжонкой, лежащей на столе в метре от меня?       Я потушила сигарету и выбросила её в приоткрытое окно. Положив предплечье на подоконник, а на неё — голову, я выдохнула весь воздух, что скопился в моих лёгких, будто надеясь, что смогу вместе с ним выпустить весь груз, лежавший на душе. Не хочу врать — да и смысл? — не раз я думала о том, что всё может закончится в один миг, что такой вздох, как сейчас, может стать последним перед шагом в небытие, в котором нет ничего, что есть в этом твари подобном городе. Я могла сделать этот шаг. И всё ещё могу. Но я никогда, никогда не позволяла думать себе об этом всерьёз. Каждый раз я мысленно давала себе пощёчину, потому что это полностью противоречит моей природе. Я всегда надеялась на лучшее, хоть ничего толком и не предпринимала, а эти мысли... они такие ветхие, такие ненадёжные и сухие, что стоит дотронуться, и они раскрошатся, как засохший листик с дерева. Это всегда казалось мне какой-то мелочностью, незрелостью и отголоском неугомонного максимализма. Но сейчас это почему-то выглядит, как единственный выход. Есть в этом что-то — взять и с разбегу метнуться навстречу месту, где... нет ничего?       Нет, нет, это ужасно. Это безумно, безответственно, эгоистично, незрело, мелочно, максималистично. Не было бы ничего из этого, если бы с этим невозможно было справиться. Так поступают только отчаянные (забавно, не на моих ли глазах зреет, если не гниёт, отчаянность?), забитые, слабые люди. Легко ведь пустить себе пулю в висок, когда знаешь, что не будешь знать больше ничего об этом мире и ничего больше не потревожит твоей жалкой душонки, так? У всего есть выход. Можно поступить как трус и просто убежать, можно поступить как человек, который решил, что игнорировать проблемы – это лучший способ их решения. Это лучше, чем совершить глупую, в высшей степени идиотскую ошибку, за которую поплатиться должен не только ты, но и люди, которые будут смотреть на дыру в твоём черепе и окровавленную стену за спиной.       Подняв голову, я ненароком зацепилась взглядом за корешок лежавшей на столе книги, буквы которой сверкали под луной, как под софитами, всем видом стараясь обратить моё внимание. Я зажмурила глаза, как в коротком приступе колющей боли, и отвернулась, чтобы не видеть эту вещь. Внутри неприятным болезненным узлом что-то сжалось, подбираясь к самому горлу, отчего хотелось взвыть вслух. Неужели это в самом деле происходит? Может, просто показалось? Я снова посмотрела на вещицу, не дававшую мне покоя, и во мне внезапно взыграло желание выбить ею окно и выбросить на улицу к чёртовой матери.       Видимо, не показалось.       Я поднялась с кровати и принялась расхаживать по комнате, почёсывая затылок, закурив очередную сигарету и делая глубокие затяжки. Воздух в четырёх стенах словно был пропитан никотином, который витал в воздухе незаметным серым туманным облаком, потому что окно было приоткрыто самую малость, чтобы я не задохнулась, погружаясь с головой в себя. Я остановилась ненадолго, колеблясь между тем, чтобы пройти мимо стола и лечь в кровать, так и не переодевшись в домашнюю одежду, и тем, чтобы взглядом пепелить проклятую книжку, которая одним только своим видом вызывала во мне бурю неописуемых эмоций, во главе которой стоял мнимый похуизм, который пришлось нацепить на свои искорёженные лицо и мозг, дабы следующая сигарета случайным образом не оказалась у меня в глазу. Я бросила выгоревший наполовину скруток на пол и тут же притоптала ногой, пнув кончиком ботинка окурок под шкаф. Затем стихийно, без всякой задней мысли подлетела к окну и с шумом задёрнула шторы, искоса поглядывая на вещь, которую теперь уже невозможно было разглядеть в темноте. Так-то лучше.       Я села на край кровати и опустила голову, плавно качая ею из стороны в сторону. С языка вдруг стал слетать знакомый мотив, мелодия какой-то песенки, какие обычно исполняют на детских праздниках. Меня с ног до головы окатило воспоминаниями, и я стала отдалённо припоминать эту песенку и скованные движения невпопад музыке. Чьё-то «раз, два, три – по-во-рот!» беспрерывно забивало ритм в мою голову, а тем временем всё тело, как дёргаемая за ниточки кукла, так и рвалось повторить знакомые, заученные на зубок движения.       Обрывистые картинки мелькали перед глазами, и от этого мне становилось лишь тошно. Нет ничего хорошего ни в этом сраном маньяке, ни в этом идиотском детском празднике. Мысли о них одинаково давили, от обеих хотелось забиться в угол; одна сменяла другую, связываясь ниточкой с предыдущей, — всё сливалось в один грязный, липкий комок чего-то, что мне хотелось вырвать из своего тела; я не хочу, чтобы это было внутри меня. Мозг разбухал, бешено пульсировал, отдавая болью в глазные яблоки, стенки черепа с трудом сдерживали этот ежесекундно расширяющийся сосуд воспоминаний. Мой детский утренник и вечеринка у Джессики, мой первый день в школе и «Восточный экспресс», мои первые друзья и дерущиеся Филлис и Люк, пропавшие родители и смерть Перкинс, переезд в Прескотт и побег из дома. Всё смешалось в одно огромное, переливающееся пёстрыми, обжигающими глаза своими красками пятно, мне хотелось отвести взгляд, но это было невозможно: куда бы я ни посмотрела, везде был какой-то миг, доля секунды, о которой не хотелось вспоминать. Казалось, ещё минута — и вся я, вся моя сущность, чем бы она ни была, распадётся на мельчайшие атомы, на маленькие крупицы, на невидимые разноцветные песчинки, витающие застывшим, как сигаретный дым, облаком в воздухе.       Но вдруг всё стихло.       — Милая, — послышался нежный радостный голос в другом углу комнаты, от которого по спине пробежался табун мурашек. Внутри меня всё съежилось, и я, согнувшаяся пополам, как от резкой боли, застыла в оцепенении. — Я здесь.       Я вскочила с кровати и стала судорожно осматриваться в темноте, задевая ножку стула, прикроватную тумбу, с которой свалилась стопка бумажек, лампу на столе, едва удержавшуюся на его краю, и спотыкаясь на пустом месте. Что? Кто здесь? Трясущимися руками я нащупала выключатель на ножке лампы и пыталась нажать на него несколько раз, каждый из которых промахивалась. В конце концов лампочка загорелась, освещая треть комнаты, но этого было достаточно, чтобы понять, что никого здесь не было. Я со страхом переводила взгляд из одного тёмного угла в другой, попутно пытаясь отдышаться, и, стоя спиной к столу, держалась за него обеими руками. В голове продолжали звучать эти проклятые слова, и я уже с трудом понимала, мой ли это голос или кто-то сидит в тени и злобно их нашёптывает.       За стеной послышался громкий хлопок, за ним — быстрые шаги, дверной скрип и раздражённые вздохи, граничащие с животным рыком, прямо за моей дверью.       — Надеюсь, на тебя упал шкаф. Если нет, тебе...       Последнее слово заглушил грохот, с которым Эштон распахнул дверь и залетел в комнату смерчем. Его появление ровным счётом не волновало меня в тот момент: из углов спальни меня прожигало взглядом бесчисленное множество воображаемых глаз, а в ушах по-прежнему стоял приглушённый женский голос, который искажался и превращался во что-то нечеловеческое, подобное дьявольскому шёпоту. Я озиралась по сторонам в поисках чего-то, чего на самом деле просто не могло быть на самом деле. Но если этого не было, то что я тогда слышала? Я не могла это придумать, я слышала это, я почувствовала это — это просто не могло быть плодом моего воображения!       — Что ты тут устроила?!       — Я... — протянула я. Это единственное, на что у меня хватило сил. Я продолжала озираться по сторонам.       — У тебя всё нормально?       Этот вопрос был больше похож на оскорбление: в тоне голоса парня не чувствовалось ни капли дружелюбия, сочувствия или хотя бы интереса к тому, что произошло. Этими словами он, скорее, имел в виду, что я отшибленная, раз посреди ночи устраиваю погром в комнате и не могу это никак объяснить, не могу даже слова внятного сказать. Вполне возможно, в его голове промелькнула мысль: «Она что, накурилась?» И я, честно сказать, была бы только рада, будь это правдой.       — Мне показалось...       — Меня это вообще не волнует. С хера ли ты тут делаешь?       Страх начал потихоньку отступать. Если бы не бешеное сердцебиение, на котором было сосредоточено всё моё внимание, я бы непременно вступила с Ирвином в перепалку.

— Милая, я здесь.

      Меня вновь бросило в дрожь.       — Собирай всю рухлядь с пола и ложись спать.       — Погоди.       — Что?       Стоя спиной к столу, я рукой нащупала корешок, которым в эту секунду мне хотелось лишь разбить себе лицо. Почему-то страшно говорить ему об этом — я будто снова нагружаю его проблемами, с которыми должна разбираться сама, а не впутывать других людей. Но и не сказать значило умолчать, чем же я тогда лучше тех, кто скрывал, что в городе орудует убийца? А вдруг, сказав, я подвергну его опасности? Стоит мне подумать о том, чтобы поделиться с кем-то этой сумасшедшей историей, я тут же вспоминаю о Грейс, и меня вновь наполняет стыд, страх и чувство ответственность за жизни других людей. Я никогда не пойму, что мне делать в таких ситуациях. И сейчас, под гнётом выжидающего и негативно настроенного Эштона я всё ещё колебалась, не зная, замять мне эту тему или продолжить.       — Я нашла её у Стива. — Одной рукой я подняла толстую книгу, которая едва не выпала из моих рук. — Кто-то дал мне её тогда, в школе, перед тем, как Грейс... Я выбросила её в тот же день. Я не знаю, как она оказалась у него.       — Кто-то подобрал и отнёс. Не понимаю, к чему ты клонишь.       — В ней её фотография. И карандаш остался.       Ирвин, очевидно, так и не понял, на что я намекаю, лишь продолжал мысленно проделывать дыру в моём лбу.       — Это он мне её дал.       — Кто-то мог подобрать её и отнести Стиву. Ты чем меня слушаешь? — Казалось, его совершенно не волновал контекст ситуации. Для него всё было до глупости очевидно: я выкинула какую-то книжку, а потом увидела её на полке в магазине и испугалась. Что это за книга его, должно быть, не интересовало от слова совсем.       — Это издание 2013 года. На кой чёрт ему, по-твоему, нужен новый тираж?       — Ты ведёшь себя как маленький ребёнок.       — Это Грейс. — Я достала фотографию, лежавшую между страниц, и показала ему, думая, что хоть это заставит его одуматься. — Я ни за что в жизни не поверю, что это какое-то совпадение. Почему не отнести её в библиотеку? Почему в магазин антиквариата? Как будто кто-то знал, что мы там будем! Неужели ты не понимаешь? Он снова за своё, это опять начинается!       — Ложись спать.       — Ты серьёзно?       — А ты? Три часа ночи, а тебе какая-то книжка покоя не даёт.       — Дело не в этом...       — А в чём тогда?       В этот миг стало ясно как день, почему он так себя ведёт.       — Ты мне не веришь.       — А ты бы поверила?       Всё, что мне хотелось до этого сказать, в мгновенье забылось. Меня одолело непонятное чувство: это была злость вперемешку с обидой, какое-то разочарование и желание стереть всё, что произошло за последние пять минут, чувство несправедливости, стыда — перед ним и перед собой, что позволила себе думать, что могло быть иначе.       Похоже на какой-то абсурд, должно быть, злая шутка. Шутка же, да? Разве может человек так поступать? Впрочем, часто в такие моменты я забываю, что это Эштон: ему, кажется, совершенно чужда эмпатия и хотя бы малая доля сострадания к другим. Иногда кажется, что для него существует только он. Он изредка, всего пару раз может поставить себя на место других, но в остальное время он ограждён ото всех железной стеной, из-за которой не видит и не слышит никого вокруг. И даже прекрасно зная об этой его черте, я допустила мысль, что этот человек заслуживает доверия, что он — единственный, кому я могу рассказать о подобном, ведь он беспристрастен и даже в нужных местах холоден. Я не учла одного: холоден он абсолютно во всём. Наверняка он не верил мне всё это время, но почему-то делал вид, что это не так. Внушить чувство собственной глупости у него выходит лучше всего.       Я уже забыла о том, что произошло всего минутами ранее. Это тоже, наверное, всего лишь плод моего воображения, как и этот книжный маньяк и эти его «записки». Всё так глупо.       — Хорошо, — произнесла я, выждав паузу.       Я положила книгу на одну из навесных полок, прикусывая верхнюю губу – слёзы так и норовили накатить в самый неприятный момент, поэтому лёгкая боль отвлекала меня, хоть рядом с Эштоном это сделать было чертовски тяжело: весь его вид выражал осуждение, ему не нужно было ничего говорить, чтобы я поняла, что он считает меня… видимо, поехавшей.       — Я тебя разбудила, извини, — прошептала я, пытаясь загладить вину за погром, который устроила несколько минут назад. — Спокойной ночи.       Подойдя к столу, я выключила лампу, а затем как ни в чём не бывало легла в кровать в уличной одежде, укрывшись одеялом и отвернувшись к стене. Он будто и не собирался уходить: всё стоял, придерживая дверь за ручку, так громко дышал, что я без проблем слышала его из своей постели, в трёх метрах от него. Я и не пыталась заснуть: мне мешал не только Эштон, пускавший в комнату свет из коридора, но и навязчивые мысли, эхо милого, тёплого голоса, который леденил меня изнутри.       — Я сказала спокойной ночи.       Через несколько секунд дверь закрылась, и комната снова погрязла во тьме. Из углов неслышно шептались голоса, которые я не могла и попросту боялась разобрать. А между тем детская песенка так и продолжала звучать в моей голове, как и привязавшееся «раз, два, три – по-во-рот!»       Я нашла силы выкарабкаться из постели лишь ближе к двенадцати часам дня. Кости болели, глаза так и норовили сомкнуться раз и навсегда, джинсы от каждой попытки лечь в удобную позу смыкали все движения, из-за чего всю ночь и всё утро я пролежала в неудобных позах.       Я так и не смогла уснуть. Всю ночь меня мучили мысли об одних и тех же вещах. Каждый раз, когда я вспоминала об этом жутком приступе и, должно быть, галлюцинациях (причина которых до сих пор остаётся для меня загадкой), меня начинало трясти, потому что, клянусь, я чувствовала, как что-то дышит мне в спину. Конечно, ближе к утру стало ясно, что это всё лишь плоды моего воображения. Как бы я ни старалась убедить себя в обратном, а в углах комнаты не пряталось никакой потусторонней сущности, которая так и выжидает момент, чтобы напугать меня до смерти или, проще того, задушить. Но, уверяю, этого хотел человек, спавший за стенкой.       Я накрыла сковородку крышкой и продолжила мыть посуду, оставшуюся со вчерашнего дня, которую должен был вымыть Эштон. Но сделал он это от силы пару раз за всё время, что мы вместе живём, поэтому на наших с Калумом плечах лежало в полтора раза больше работы, за которую Ирвин даже не пытался поблагодарить.       С лестницы послышались тяжёлые шаги и недовольный бубнёж. Я достала тарелку и выложила на неё чуть подгоревшую с краёв и пузырившуюся в нескольких местах яичницу. Ирвин со скрипом отодвинул стул и сел за стол, потирая переносицу двумя пальцами. Я поставила тарелку перед ним и продолжила заниматься посудой. За спиной только и слышался грохот и скрип столовых приборов о тарелку.       — Сколько времени прошло, а ты до сих пор не научилась нормально яичницу готовить.       — Прости.       Стоять, дышать и в целом существовать в его присутствии, казалось, стало ещё невыносимее. Каждую секунду я думала: «Вот, сейчас он найдёт, к чему придраться: слишком громко гремлю посудой, налила слишком холодный кофе, веду себя как-то странно, купила дерьмовый йогурт, никто ведь в этом доме на дух не переносит клубничный вкус, не могу нормально посолить яичницу и вообще делаю всё слишком медленно». Ещё страшнее было услышать от него что-то по поводу сегодняшней ночи, будь это какая-то претензия или очередная его подколка, которую он сочтёт довольно уморительной и очень кстати, несмотря на пассивно-агрессивный посыл. Только по этой причине я не стала готовить завтрак и себе, лишь вытерла руки о полотенце и вылетела из кухни, вытащив из кармана картонную пачку и держа путь на крыльцо, где могу побыть хотя бы пять минут в заветной тишине.       Но в гостиной противно затрещал телефон. Если я отвечу, у меня останется всего около трёх минут, чтобы побыть наедине с собой. Но на том конце провода, очевидно, собирались дозвониться чего бы этого ни стоило, поэтому, убрав пачку сигарет обратно в джинсы, я подняла трубку.       — Да.       — Бетани? — послышался знакомый голос, но что-то в нём было не то, отчего было сложно догадаться, кому он принадлежал.       — Да, это я, — растерянно ответила я.       — Это Вивиан Патрик.       Меня будто укололи, и я дрогнула от неожиданности. Что ей нужно?       — А, здравствуйте, миссис Патрик...       — Ты проверяла почту?       — Почту?       И звонок и вопросы, с которыми звонила миссис Патрик, казались мне до жути странными. Откуда она знает, где я живу? Я ни разу не говорила о том, куда перебралась от Аланны, хоть она и пыталась выведать это всеми возможными способами. Узнай Вивиан Патрик, что когда-то божий одуванчик Бетани Джефф стала жить с человеком, который своей токсичностью отравляет весь воздух в доме, она бы заперла меня в полицейском участке, а потом в ночи отвезла к ней в дом и поселила бы в подвале, где условия жизни и то лучше, чем здесь.       Из размышлений меня вывел женский голос.       — Тебе должно было прийти уведомление. Ты нужна для дачи показаний.       — Для дачи показаний? — мой голос был просто не способен выразить всю тревогу, что на меня накатила. — Подождите, я сейчас... одну минуту...       Я оставила телефон висеть на проводе, а сама помчалась в прихожую, чтобы найти на тумбочке при входе в груде бумаг нужный конверт. Он слился с поздравительными рекламными открытками и купонами.       — Да, да, я нашла его, — торопливо проговорила я, зажав телефон между ухом и плечом и попутно открывая конверт. — Я не совсем понимаю, что за дача показаний. Что-то случилось?       — Ты можешь в ближайший час подойти к участку?       — Д-да, наверное...       — Хорошо. Я встречу тебя на входе.       — Миссис Патрик, — остановила я, когда она собиралась бросать трубку, — в чём дело?       — Это не телефонный разговор.       В следующую секунду на том конце провода послышались гудки.       Я вскрыла конверт и пробежалась глазами по строчкам, где мог быть хотя бы намёк на причину, по которой меня ждали в полиции. У меня в голове промелькнула тысяча и один вариант: украла молоко в магазине в одну из смен (я, честно сказать, бывало, брала оттуда продукты в качестве премии, которую не хотела платить Силия, но почему-то за молоко переживала больше всего — в конце концов, на фоне остальной мелочи, вроде батончиков или M&M’s, это было самой дорогостоящей кражей), заподозрена в торговле наркотиками, хоть и не видела их ни разу в своей жизни, или это очередная нравоучительная лекция миссис Патрик. В глубине души сидел страх, что это могло быть связано с моими родителями, но одна мысль об этом — сущий бред, который не покидает мою голову по сей день. Единственной надеждой было предположение, что это какая-то мелочь, по поводу которой меня поспрашивают минут пять, а потом отпустят. Я не хочу и думать о том, что это может быть связано с убийцей или кем-то из убитых.       А мыслей таких было трудно не допускать. Всего пару дней назад у копов в офисе гостил Эштон, которого, с его слов, подозревают во всём случившимся с этим городом. У меня было всего две догадки на этот счёт: первая — я была всего лишь следующей в списке за ним, поэтому меня решили допросить для формальности; вторая — меня решили допросить из-за него, потому что и правда думают, что он причастен. Интуиция подсказывала, что суть дела всё-таки крылась во второй, ведь, если смотреть на ситуацию объективно, всё сходилось просто безупречно: Мюллер — его отчим, Дуглас — тот, кому Ирвин, вероятно, выкрутил бы печень, если бы встретил ещё хоть раз, проблемы с полицией, пропажа, о которой он никому ничего не рассказал, этот шрам на лбу... Но мне мало верилось, что это как-то связано. Не потому, что у него было убедительное алиби (которого, кажется, не было в принципе), а потому, что мой мозг при одной попытке сопоставить факты тревожно и бесповоротно твердил «нет». Такое совпадение казалось именно совпадением, а не ответом ко всему. Поэтому я не испытывала ничего, когда думала, что ко всему прямое отношение мог иметь Эштон. Это было для меня чем-то настолько абсурдным, нереалистичным и лишённым всякого смысла, что ничего, кроме как пожать плечами, мне не оставалось. Однако, как бы странно это ни звучало, это всё ещё весомый повод для тревоги, потому что, лишь представляя себе, какие мне могут задать вопросы по поводу Ирвина, я встаю в тупик и ощущаю накатывающую панику. Я ничего о нём не знаю, я могу сделать только хуже.       Я положила листок обратно в конверт, сложила несколько раз и положила в карман, чтобы никто случайно на него не наткнулся. Разводить панику раньше времени не стоит. Но что-то подсказывало мне, что в комнате для допроса я останусь надолго.       «Мне просто зададут вопросы, — вертелось в голове, пока я издали смотрела на угрожающего вида здание, словно мне есть чего бояться, — ничего серьёзного. Если бы произошло что-то серьёзное, я бы об этом знала. У меня щёки пылают, она заметит? Ладно, это всего лишь румянец, сегодня жарковато. Если разговор зайдёт о чем-нибудь таком, что я стараюсь скрывать, моё лицо меня выдаст, меня точно в чём-то заподозрят. Надо вести себя так, будто я ни о чём не знаю. Молоко, говорите, пропало? Наверное, это было не в мою смену, но я слышала об этом. А если это насчёт... Нет, даже не думай об этом. Кажется, моё лицо покраснело ещё сильнее... Как же на улице душно! Где миссис Патрик? Ещё секунда, и я упаду замертво прямо здесь. Если не от тревоги, то от солнечного удара. Я так давно её не видела. Голос у неё был какой-то чересчур серьёзный. Может, что-то с Филлис? Ладно, не думаю, что она стала бы вызывать меня из-за этого в участок. Надеюсь, после её попыток отвести меня к психологу она не станет снова настаивать, это было ужасно... Ну где же она! Мои ногти сейчас сломаются об пуговицу, это мерзко, но я так нервничаю... А почему? Я ничего не сделала, у меня не будет никаких проблем, просто пара вопросов... Это она? О боже!..»       Мне навстречу шла миссис Патрик, нахмуренная и слишком погрязшая в рабочем образе. Ладонью она прикрылась от пылающего солнца и, прищурив один глаз, дружелюбно улыбнулась, оказавшись в паре метров от меня. Не знаю, что случилось с моим лицом, но по ощущениям это было больше похоже на судорогу, чем на улыбку.       — Привет!       — З-здравствуйте. — Я мысленно ударила себя по лицу, одновременно с этим паникуя от каждой секунды, которую проводила в компании Вивиан. — Вы сказали, это не телефонный разговор... Что-то серьёзное случилось?       — Давай мы лучше пройдём внутрь, — уклончиво ответила она, взяв меня под локоть. — Тебе плохо? У тебя щёки горят.       — На солнце перегрелась, бывает...       Мы вошли в здание полиции, и я тут же столкнулась с несколькими людьми, которые в суматохе бегали из угла в угол и переговаривались друг с другом, что их голоса слились в один громкий неразборчивый гвалт.       — У нас тут... небольшая неразбериха, у всех дел по горло, — объяснилась Вивиан, неловко улыбнувшись уголком губ. — Я давно тебя не видела. Как ты?       — Всё хорошо!       На большее меня как-то не хватило.       — Рада слышать.       На этом наш неловкий разговор закончился. Пока мы ждали лифт, миссис Патрик постукивала ногой и то и дело поглядывала на наручные часы, иногда тихонько цокая и осматриваясь по сторонам. Я стала чувствовать себя ещё тревожнее: эта суматоха вокруг, нервничающая Вивиан, очевидно, не последствия большой загруженности персонала. Что-то происходит и что-то не очень хорошее, а предчувствие показывало, что я непосредственно с этим связана.       Приехав на нужный этаж, мы шли в не известном мне направлении, постоянно поворачивая то налево, то направо, и в конце концов оказались напротив железной двери, которую миссис Патрик открыла ключом и распахнула, пуская меня первой. И в любой другой ситуации я бы посчитала это признаком любезности и не сочла бы ни за что плохое, если бы комнатой, в которую мы заходили, была не комната для допроса.       — Я думала...       — Не переживай, это не то, о чём ты думаешь. Я просто не хочу, чтобы нас кто-то слышал.       Она кивнула головой в сторону стола, за который мне нужно было сесть. Мне хотелось трижды проклясть себя за свою бесхребетную, трусливую сущность, из-за которой я делаю всё, что мне скажут; даже если бы меня сейчас отправили на отрубание пальца, я бы испугалась что-то вякнуть против и стала бы твердить: «Ну, им лучше знать! Если они хотят отрубить мне палец, значит так надо!»       Я села за железный холодный стол и дрогнула, коснувшись его руками. По сравнению с улицей, где стояла невыносимая жара, железо по температуре казалось ледником. Я сомкнула руки в замок и стала ждать миссис Патрик, которая копошилась в телефоне в углу комнаты. Надо мной противно трещала лампочка, которая освещала, наверное, половину помещения. В целом царила не внушающая доверия обстановка. Всё выглядело так же, как в фильмах: голые бетонные стены, бетонный пол, мигающая красным камера видеонаблюдения в углу и ледяной воздух, от которого всё тело обдавало дрожью. Я пару раз непроизвольно дёрнулась, на что Вивиан косилась, но я продолжала натягивать на лицо неловкую улыбку, лишь бы разрядить обстановку. Почему это делала только я, если разговор должен был быть непринуждённым и конфиденциальным — неясно.       — Хочешь попить чего-нибудь? Кофе, воду, газировку, может быть?.. — Я отрицательно мотнула головой. — Ладно.       Женщина села напротив меня. Она окинула меня взглядом, на который я бы не обратила внимание, если бы не моя тревога, и так же, как и я, сложила руки замком. Я слышала, так делают, чтобы получить расположение собеседника. Хочет услышать от меня как можно больше? Это выглядит подозрительно. Я разомкнула руки и опустила их под стол.       — Теперь-то вы мне скажете, почему я здесь? — Нервно усмехнувшись, спросила я, взглянув на камеру в верхнем углу. — Выглядит немного страшно.       — Не волнуйся, нас никто не слышит. — Она не смотрела мне в глаза и, поджав губы, всячески отводила взгляд в любую другую точку, только не на меня. Выглядело так, будто она пытается подобрать нужные слова. — Не хочу заставлять тебя вспоминать об этом происшествии, но в связи с последними событиями это необходимо. К нам поступило сообщение о том, что нашлась ещё одна улика по делу Грейс Перкинс, которую полицейские не обнаружили при обыске дома и о которой прежде никто не знал. Один из её дневников. Почерк идентичен тому, который был в других её тетрадях и записных книжках, поэтому оснований полагать, что он принадлежит не ей, нет.       Всё время, пока миссис Патрик равнодушно докладывала мне об этих фактах, меня душила паника: я почувствовала, как кровь прилила к лицу, как сердце проваливалось в пятки с каждым новым словом, как перед глазами всё начинает кружиться. Внутренний голос молчал и кричал в одно и то же время, я просто не понимала и не хотела ничего понимать. Первой мыслью было убежать, но дверь была заперта, поэтому мне оставалось сидеть на месте и слушать о том, что я боялась услышать больше всего.       — Его украли из её комнаты. Было это до или во время обыска — неизвестно. Оригинала у нас нет, только фото. — Она будто из ниоткуда достала пачку фотографий со знакомыми страницами. — Я не собираюсь спрашивать, знакомо тебе это или нет, потому что это принесла твоя тётя и утверждала, что ты его украла. Я подумала, что это бред, но потом узнала, что Джоанна Янг, которая приходила к вам в качестве психолога в школу и которая принимала участие в расследовании, привела тебя в дом Грейс. Я так понимаю, в тот день, когда полицейские осматривали её спальню, ты украла её дневник, пока никто не видел. Либо ты могла сделать это раньше, но родители Перкинс говорят, что никогда не видели тебя у них дома. Я никому об этом не докладывала, разбиралась с этим с людьми, которым я доверяю и которые точно никому не проговорятся. Сейчас я хочу поговорить с тобой не как коп, а как человек, которому ты можешь довериться, потому что я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Но и игнорировать факт того, что ты украла очень, очень важную улику, которая среди всего остального найденного у Грейс могла бы стать одной из главных в её деле, я просто не могу. Поэтому сейчас у тебя есть возможность рассказать, как всё было, и мы с этим разберемся.       Вслед за страхом меня наполнила неописуемая злость к Аланне — такая, что мне хотелось придушить её собственными руками. Видимо, она оказалась умнее, чем я думала, и перед тем, как показать мне «находку», сфотографировала каждую страницу, чтобы было чем оперировать, когда она пойдёт в полицию. Меня волновало лишь одно — что ей, сука, от меня надо? Я ушла из дома, я больше не надоедаю ей своим видом, я больше не её проблема, но она продолжает отравлять мне жизнь несмотря на то, что, наверное, уже и не помнит, как я выгляжу. Её мерзкая натура, жаждущая портить и рушить жизни людей вокруг неё... Должен был пропасть не мой отец, а она. Она заслужила этого, она не сделала ничего полезного в своей жизни. Смысл её существования — выкачивать из людей энергию и деньги, делать плохо просто потому, что её внезапно что-то укололо в задницу так сделать, без какой-либо причины. Теперь мне хотелось не оправдаться, а свалить всю вину на неё, хоть это и было просто невозможно.       — Если для вас всё так очевидно, что я здесь делаю? Могли бы просто арестовать меня за сокрытие улик, за их кражу или за что там ещё... — Я тупо пялилась на стол, высматривая царапины и прикидывая, откуда они могли взяться, не горя никаким желанием бросить эти бессмысленные размышления и сконцентрироваться на настоящих проблемах.       — Всё не так просто...       — Куда уж проще-то?       — Как я уже сказала, это является едва ли не самой важной уликой в деле. Наряду с твоими фотографиями, которые нашли в её спальне.       — Не понимаю, к чему вы ведёте.       — Ты имеешь самое непосредственное отношение к этому, даже если не хочешь этого признавать. Я несколько раз перечитала то, что писала Грейс в дневнике. То, чем она занималась, и правда страшно, особенно для тебя. Не думаю, что она могла что-то сделать, но такое поведение можно расценивать как угрозу собственной безопасности. Такая фанатичность обычно ни к чему хорошему не приводит, и любой на твоём месте почувствовал бы себя под прицелом.       — Вы ходите вокруг да около, миссис Патрик, — я начала раздражаться от её попытки смягчить возможный удар и дать понять, что она на моей стороне, что она всё понимает и так далее. Я до последнего не могла понять, на что она пытается таким образом намекнуть, пока она не сказала прямо:       — Ты была на фотографиях. О тебе Грейс писала больше всего. Она была тобой буквально одержима. Возможно, ты об этом знала и хотела себя защитить. Я предполагаю, что ты имеешь какое-то отношение к тому, что с ней произошло.       Я на несколько секунд застыла на месте, прекратив постукивать ногой и ковырять бугорки на коже рук. «Она знает про незнакомца», — сразу подумала я. Сердце пропускало удары через раз от мысли, что в один момент то, что я скрывала месяцами, стало известно кому-то ещё.       Но она даже не упомянула третьего человека, о котором Перкинс писала чёрным по белому. Сначала я нахмурилась, а потом, осознав, подняла на миссис Патрик озлобленный и ошарашенный взгляд.       — Хотите сказать, вы подозреваете меня? — Она несколько стыдливо опустила взгляд, поджав губы. — Только из-за того, что на тех фотографиях была я? — подавшись вперёд, прошипела я. — Вы в своём уме?!       — Мы всего лишь хотим увидеть картину целиком. Никто ещё ни в чём никого не обвиняет.       — Да, я на тех фотографиях, но это не значит, что я могла об этом знать и, тем более, хотеть что-то сделать с ней! Что с вами не так?!       — Бетани...       — Да катитесь вы к херам собачьим! Вы ни слова от меня не услышите.       — У меня нет цели посадить тебя за решётку. Я хочу понять, что произошло, — отчеканивая каждое слово, строго произнесла она. — Эта камера в углу — фальшивая. При настоящем допросе сюда бы поставили настоящую камеру и за стеклом стоял бы человек, который должен наблюдать за ситуацией. Нельзя, чтобы этот разговор слышал кто-то ещё, поэтому я привела тебя сюда. У меня нет никаких плохих намерений.       Её слова звучали до жути фальшиво, потому я не сочла нужным вслушиваться и пропустила мимо ушей всё сказанное. Я начала грызть нижнюю губу, уставив взгляд на своё кривое размытое отражение в металлическом столе.       Самое очевидное, что можно было предположить и что придёт в голову любому здравомыслящему человеку, — заподозрить того, о ком шла речь в последней записи. Это объясняет всё, но почему-то виной всему, на взгляд Вивиан, была я! Ради всего святого! Неужели она всерьёз? «Я знаю, кто это!» — как можно было махнуть на такое рукой?       Больнее было даже не то, что человек, почти заменивший мне семью, пытался свесить на меня такое, а то, что я не могла никак оправдаться, ведь во главе всего — пресловутый страх перед грёбанным маньяком! Если это не совпадение, если так и должно было произойти, то стоит мне только открыть рот, и всё начнётся с самого начала, всё станет хуже, чем было. Грейс узнала, и теперь она лежит под землёй. Тайлер Дуглас знал, и его похоронили в закрытом гробу. Этот монстр сметает всё на своём пути, без разбора, без деления на «хороших» и «плохих», для него все люди — обезличенная гадкая масса, от которой он избавляется всеми возможными способами. И я тоже обезличенная масса, от которой, в случае чего, он избавится так же, как от остальных.       Что же мне делать? Играть дуру, которая ничего не понимает? Всё отрицать? Забить на всё и рассказать о том, что знаю, поставив под угрозу всех людей, которые мне дороги? Что мне, блять, делать?       — Хорошо, — подозрительно мягко произнесла женщина, сложив распечатки в одну стопку и отодвинув на край стола. — Я знаю, что вы с Майклом были в моём доме.       Мои глаза широко распахнулись, а дыхание на несколько секунд остановилось.       — Я и правда не могу никак подкрепить доказательствами то, что дневник именно у тебя. Правда известна тебе одной. Но одно я знаю точно — вы с Майклом незаконно проникли в мой дом в моё отсутствие. Записи с камер это подтвердят. Мой сын сказал, что видел вас в моей спальне в мой день рождения, копошащихся на полу. Я не дура и прекрасно понимаю, что вы там искали. Кроме того, камера в коридоре засняла, как ты взяла газету из тиража, который полиция Прескотта изъяла из-за нарушения издательством мамы Люка конфиденциальности, о которой была договорённость. Конечно, я не какой-то монстр, чтобы привлекать тебя к ответственности за какой-то клочок бумажки, который попался тебе отчасти по моей вине. Но я могу постараться, и у тебя будут неприятности как из-за проникновение в мой дом, так и за кражу улики и нарушение конфиденциальности дела. Поверь мне, Бетани, я не хочу этого делать. Но ты не оставляешь мне выбора.       — Не оставляю выбора? Вы себя слышите? — Я покачала головой, ухмыляясь открытию того, какой лицемерной может быть женщина, которой, как я думала, можно без сомнений доверять. — Вы сказали, что вы здесь в первую очередь не как коп, а как человек, который хочет мне помочь. Как эта пресловутая помощь связана с тем, что вы угрожаете мне? Тот психолог — это тоже ваша помощь? Или вы уже давно обо всём догадались, а это была очередная утка, как та с Джоанной? Вы правда хотели, чтобы мне стало лучше, или вам просто нужна была информация, чтобы вас повысили? Я вижу, работа у вас на первом месте, можете не притворяться, что это не так. И я не собираюсь сидеть здесь и выслушивать от вас, как вы обвиняете меня в смерти человека. В смерти Грейс! В вас осталась хоть капля человечности, или вы зачерствели с ног до головы?       За всё это время я моргнула лишь пару раз, не давая слезам выступить на глазах. Я надеялась увидеть хоть каплю стыда и осознания в глазах миссис Патрик, хоть какую-то жалкую эмоцию, которая бы выдала ее: «Что же я делаю? Почему я здесь?» Но выглядела она не просто чёрство, а сухо, совершенно безразлично, будто всё уже предопределено и ей оставалось только смотреть, как она падает в моих глазах, ничего с этим не делая. Я впилась ногтями в ткань джинсов, стараясь унять бушующий внутри меня ураган разочарования, злости и страха перед человеком, которого я с трудом могла узнать.       — Если вы не собираетесь повесить на меня ещё что-то, я хотела бы уйти.       — Хорошо.       Я поднялась со стула и в мгновенье оказалась у двери, закрытой на какую-то слабенькую щеколду.       — Вот вы и показали, как на самом деле работает система.       Через считанные минуты я оказалась снаружи, опаляемая жгучими лучами солнца и полная желания раствориться в них без остатка.       Вдруг я и это себе придумала? Вдруг ночная фантазия теперь стала частью моей жизни, и всё то, что я воспринимаю так близко к сердцу, на самом деле — плод моего воображения? Слишком беспощадно, даже для моего собственного мозга. Было бы гораздо лучше, если бы выдумкой был не только этот день, но и все последние восемнадцать лет. Да, так было бы определённо проще.       Не знаю, есть ли сейчас рядом со мной кто-то, тот самый голос, взывавший ко мне ночью. Если да, то это здорово: теперь я чуть менее одинока.