Всё началось в Прескотте

      Я тихо, стараясь не издавать лишних звуков, прикрыла за собой входную дверь. Из гостиной доносились несмелые разговоры, больше похожие на светскую беседу не знакомых друг с другом людей на семейном торжестве: Сэм и Калум осторожно обменивались приветствиями, рассказывали, кем мне приходятся, умудрялись отпускать скромные шутки, понижавшие градус напряжения, и делились своими впечатлениями о царившем вокруг мраке и одной-единственной свечке на столе. В глубине души я надеялась, что всё решится без моего участия, что мне не придётся искать наиболее подходящие слова для того, чтобы убедить Сэма мне помочь. А присутствие Рут лишь подпитывало мою трусость и нарастающее чувство страха.       — Может, дело в пробках? — с энтузиазмом предположил Сэм. Калум пробурчал что-то невнятное, убирая с пола мешавшиеся под ногами бутылки. – Их могло просто выбить.              — Не знаю, такого раньше не случалось...       — Рут может проверить, это всего пару минут займёт. А мы тут пока… разберёмся, что к чему.       Затем послышались приближающиеся к коридору шаги, и теперь уже в том, чтобы дожидаться нужного момента, не было никакого смысла. Я приоткрыла дверь на улицу, словно я не стояла всё это время за стеной и не подслушивала разговор, и закрыла её в тот момент, когда из комнаты вышла миссис Пирс (если это, конечно, ещё её фамилия), приятно удивлённая моим появлением.       — Сэм попросил проверить щиток, — тише обычного сказала Рут и прикрыла за собой дверь в гостиную. Я кивнула и, одолённая неловкостью и желанием сбежать, как только мне выпадет такая возможность, продолжила стоять, как вкопанная. – У вас есть фонарики или что-нибудь?..       — А… Да, они в кладовке.       Всё время я стояла поодаль от неё, сложив руки за спиной и от волнения ковыряя кожу на пальцах. Рут, в свою очередь, тоже не спешила затевать разговор, а молчание разбавляли лишь гулкое эхо щелчков переключателей и удары фонарика о железную дверцу щитка.       Находиться здесь было сродни наказанию: я ведь ни черта не смыслю во всех манипуляциях, которые проводила миссис Пирс, да и вытянуть из меня хоть одно приободряющее словечко было той ещё задачей, ничем не уступающей в своей сложности приведению в порядок пробок.       — Я знаю, о чём ты думаешь. Я сама обо всём узнала лишь сегодня, — как бы невзначай начала Рут. – Он никогда не говорил о тебе, пока ты не позвонила, и я даже не подозревала, что вы знакомы.       — Вы вместе недавно?       — Можно и так сказать. Но мы уже давно женаты – около девяти лет.       В животе за долю секунды успел свернуться и с грохотом упасть тяжёлый узел. Огорчена ли я или, может быть, даже разочарована – не знаю; меня не волновало, что он столько времени лгал Аланне. Всё, что меня беспокоило — это то, что он, говоривший о готовности помочь, защищавший меня и, хотя бы отчасти, заменивший мне родителей, соврал мне. Он делал всё что мог, остался до последнего — так почему мне не наплевать? Видимо, потому, что Сэм – единственная причина, по которой все мои руки и ноги остались целы после притязаний моей тётки – вечно пьяной, вечно злой, вечно обиженной на всех, а на меня – в особенности. В любой момент, почувствовав сложность, он мог собрать вещи и вернуться к своей жене, будто ничего и не было. И один бог знает, что тогда случилось бы со мной.       — Мы расстались около года назад, но разводиться не стали. Хотели понять, стоит ли доводить всё до формальностей или нам просто нужен перерыв друг от друга. С трудом, но сошлись на том, что каждому нужно попробовать пожить своей жизнью, ведь перед этими восьмью годами брака были ещё долгие годы наших с ним отношений, дружеских и не совсем; так вышло, что у нас, кроме друг друга, почти никого не было. Он был моим единственным другом последние пятнадцать с лишком лет, а я – его, — размеренно рассказывала Рут, параллельно протягивая мне фонарик, чтобы я светила им на щиток. – Он рассказал о твоей тёте немного, я почти ничего не знала и думала, что это был просто несерьёзный роман. Если честно, я до сих пор не знаю, что это было, но как только я узнала о том, что ты её племянница, и увидела его глаза, когда он разговаривал с тобой по телефону…       — Вы злитесь на него? — немедля спросила я. — Не знаю, что именно Сэм вам рассказывал, но, видимо, вы уже поняли, что всё было… сложнее.       — Да, какое-то время злилась. Они с твоей тётей сошлись быстрее, чем я того ожидала, а я всё это время была одна, пыталась разобраться в себе, думая, что для этого мне не нужна чужая помощь. Хоть я и узнала уже об этом после того, как всё закончилось, легче не стало. Не знаю, насколько уместно об этом говорить, ведь я какое-то время была твоим психологом. Но я думала, что, раз всё так быстро закрутилось, его от этих отношений останавливал лишь брак. Но для того мы ведь и разошлись на время: надо было понять, нужны ли мы вообще друг другу. Какие-то люди начинают понимать себя лишь через призму отношений с кем-то.       — Как можно понять себя и свои мысли, если их постоянно заглушает кто-то другой?       — Я не люблю категоричность. Плохо это или хорошо – зависит от результата.       — И как понять, истинен ли этот результат?       — Человек может долго себя обманывать и верить, что он с собой честен. Но вся ложь в конце концов начинает щемить в груди, и кажется, что в собственном теле становится тесно. Что с этим делать – прислушаться или оставить без внимания – только твой выбор; чужой голос никогда не заглушит твой собственный.       Слушая миссис Пирс, я всё никак не могла понять, что именно мне не нравится в её длинных, сосредоточенных на деталях монологах. Но последняя фраза, призванная дать почву для размышлений о человеческой натуре и философии, расставила всё по своим местам: эта трогательная речь — не более чем плешивые оправдания Сэма. Что хуже того, Рут подумала, что мне есть до них какое-то дело.       Что должно было измениться после слов о том, что он совсем не нерешительный изменщик, который никак не может определиться, с какой женщиной ему быть, а на самом деле человек праведного образа жизни, в момент слабости чуть сошедший с верного пути? В голосе Рут было слышно, с какой осторожностью она старалась подбирать слова, — может, я должна была проникнуться состраданием к Сэму и восхищением к Пирс за её честность и храбрость перед исповедью? Как будто сейчас, когда Ирвин находится за решёткой с чокнутым адвокатом, желающим поскорее отделаться от него, я думаю лишь о том, как низко поступил бывший парень Докинз, не рассказав никому о своей тайной жене.       — Необязательно было всё это рассказывать. Это не моё дело.       — Правда? — Ухмыльнувшись, она повернулась ко мне лицом, а правую руку положила на открытую дверцу щитка. — Мне показалось, тебе хотелось узнать правду.       — Вовсе нет.       Она недоверчиво прищурилась и чуть поджала губы, но в этом не было никакой враждебной нотки: Рут хотела понять, говорю ли я правду.       — Это была идея Сэма — поговорить с тобой. Он узнал, что ты какое-то время ходила ко мне на приёмы, и подумал, что рассказать всё должна я. На мой взгляд, это было опрометчиво и могло бы подорвать твоё доверие к нему. Но Сэм настоял. — Рут, недолго подумав, закрыла щиток и забрала фонарик из моих рук. — С пробками всё в порядке, с проводкой тоже. Видимо, проблема в чём-то другом. Если ты не хочешь туда идти, можем пока поискать свечи, потянуть время, а ты расскажешь, что случилось. Что ты об этом думаешь?       — Нам надо вернуться, — холодно пробормотала я, стараясь избегать взгляда Рут. — Всё есть в кладовке, там и поищем.       — Хорошо, — мягко, с нотками снисходительности ответила она, точь-в-точь как на сеансах.       Невооружённым глазом было видно, как хотела Рут добиться моего расположения, но эффект был совершенно обратный: я цеплялась за любую возможность отделаться от неё и потому без промедлений ринулась в сторону лестницы. Миссис Пирс не плохой (вероятно, даже хороший) психолог и совершенно точно не глупая женщина, поэтому она должна понять, что её откровения не значат для меня ровным счётом ничего.       Наверху, вопреки моим ожиданиям, было подозрительно тихо. Еле заметный тёплый свет в щели под дверью расходился волнами по дощатому полу, но ни теней, ни разговоров, ни скрипа половиц, ни грохота бьющихся друг о друг стеклянных бутылок слышно не было, словно в гостиной находилась одна лишь свечка, а два человека, закрывшиеся там наедине, странным образом исчезли. Будь на то моя воля, я бы поднялась по лестнице и заперлась в спальне до утра, сбросив с плеч тяготы ответственности хотя бы на несколько грёбанных часов. Мешало одно: позади меня стояла Рут, если не сверлившая меня взглядом, то желавшая зрительно подтолкнуть к двери, чтобы я не стояла посреди коридора, как истукан.       Но ей не понадобилось этого делать, а мне был отрезан путь отступления, как только дверь в комнату приоткрылась и оттуда выглянул Калум. Хотелось расспросить его: «Ну что? Ты рассказал?», «Всё прошло нормально?», «Как он отреагировал?» Но, скользнув по мне поникшим взглядом, он молча ушёл на кухню, оставив дверь в гостиную чуть приоткрытой. Пламя свечи стремительно разгоралось и теперь уже, казалось, освещало всю комнату. Сэм стоял у дальней стены, подняв на меня не лишённый замешательства взгляд, и попросил Рут выйти из комнаты. Я посмотрела на неё через плечо, ожидая действий, но Пирс и не думала трогаться с места. Выровнявшись в плечах, со спокойствием и лёгкостью в движениях сложив руки перед собой в некрепкий замок, она ответила:       — Мне лучше остаться.       Перед тем, как позвонить Сэму, я не думала о том, что я скажу, не думала, что этот разговор вообще состоится; по-детски наивно надеялась, что встречу лишь понимание, сожаление и стремительное желание оказать мне помощь, стоит мне только рассказать об Эштоне. Но в свете свечей, которыми теперь была обставлена вся комната, я как никогда ясно наблюдала разочарование, сменяющее сопереживание, на лице Сэма, расстилавшееся постепенно, но засевшее плотным слоем почти до самого окончания нашего разговора. Рут не произнесла ни слова, равно как и Калум, и потому, когда дело почти дошло до перепалки, до слепых просьб и категорических отказов в пользу здравомыслия, она вышла вслед за Худом и оставила нас с Сэмом наедине.       Сэм не знал Эштона, знал только о его пропаже — и то ровно столько, сколько было написано на моих листовках. Как бы я того ни хотела, но он не собирался входить в моё положение и до последнего пытался отговорить от идеи, которую я ещё не успела озвучить. «Людей просто так в убийствах не обвиняют, тем более в таких зверских, Бетани! Если его арестовали, значит у полиции на то были все основания. Он может быть хоть сто раз твоим другом, это не меняет дела, он — подозреваемый. Если бы ты хоть на минуту отвлеклась от мыслей о его спасении и подумала о фактах, то ни за что не стала бы ввязываться сама и ввязывать в это остальных». Сэм казался непоколебимым в своём решении, и то, что я никак не могла оправдать в его глазах Эштона, в невиновность которого поверила сама лишь с час назад, никак не помогало убедить его хотя бы на долю секунды, что Ирвин оказался жертвой прогнившей, жадной до денег и собственной репутации системы.       Все мои попытки выставить его в лучшем свете, сказать, что он достойный человек, раз не дал мне сгнить на улице и потому никак не мог оказаться хладнокровным потрошителем (хотя сам был часовой бомбой и взрывался каждый раз, стоило мне сделать одно лишнее движение), были настолько неубедительными, что Сэм прекратил меня перебивать и давал мне возможность самой вслушаться в собственные слова. Я стояла перед ним, как ребёнок, свято веривший в невиновность человека только потому, что он сам меня об этом попросил. Хотя он даже об этом меня не просил. Я вправду, должно быть, выгляжу жалко.       — Он щедро поступил, позволив тебе жить в его доме. Но, Бетани, это не идёт ни в какое сравнение с тем, чтобы искать ему защиту, тогда как он может оказаться убийцей.       — Если бы обвинили Рут, что бы ты сделал?       Сэм заметно опешил: наверное, подумал, что ему послышалось. Но я больше не могу искать тысячу и одно оправдание, которое бы ему понравилось, ведь все мои доводы упираются в одно — в веру в то, что Эштон не мог этого сделать.       — Это разные вещи, ты ведь понимаешь?       — О чём бы ты думал в этот момент? О том, что она делала, когда тебя не было дома или когда она якобы уходила на работу? О том, что она однажды села за руль, выпив всего один бокал, но этого хватило, чтобы полиция добавила в её дело строчку о вождении в нетрезвом виде и — «может быть, даже заслуженно, откуда нам знать?» — попортила ей репутацию? О том, что ты, вообще-то, знаком с ней не с пелёнок — кто знает, кем она могла быть до встречи с тобой? Ты бы думал об этом или всё-таки о том, как защитить свою жену?       — Она моя жена, Бетани. А его ты едва знаешь.       — О, зато ты за такие же два месяца прекрасно успел узнать Аланну и даже съехаться с ней, хотя от жены ушёл всего за пять минут до того, как подцепить мою тётку во плешивом баре!       Я знала, что буду жалеть об этих словах ещё до того, как позволила этой дряни слететь с моего языка.       Сэм промолчал. Хоть он и старался сохранять спокойствие и дать остыть накалившейся между нами обстановке, но не заметить лёгкий оттенок стыда на его лице было невозможно: виноватый взгляд, как у нашкодившего ребёнка, бегал по всем поверхностям в комнате и старался избегать встречи с моей наглостью, позволившей и здесь бесконтрольно вылить поток жёлчи на того, за чьей помощью я же и обратилась. Потрясающая человеческая способность — прогонять взашей всех по-настоящему достойных людей, в которых ты отчаянно нуждаешься.       — Мне не стоило этого говорить, — с трудом выдавила я из себя, — но ты должен понять.       — Что именно ты от меня хочешь?       — Ему нужен адвокат, тот, который его вытащит. Я всё возмещу — всё до цента, но сейчас у меня просто нет таких денег.       Сэм отвернулся, взъерошивая волосы на затылке и оттягивая их у корней, словно пытался найти во всей этой ситуации единственное верное решение, будто оно вообще существовало. Он остановился у тумбочки, на которой лежали кисти Эштона, и приковал взгляд к стене, к облезшим по краям обоям, к странным светло-коричневым, будто разводы, пятнам, к единственной выставленной на общее обозрение детской фотографии Ирвина, к следам от красок и к моей тени, неподвижно выжидавшей его ответа.       — Я позвоню адвокату. Но перед этим ты должна рассказать мне всё что знаешь — я должен хоть на секунду поверить, что правильно поступаю.       Сэм и Рут уехали в пятом часу утра. За то время, что он был здесь, я успела рассказать ему всё с самого начала — с того, как заметила пропажу Эштона, и вплоть до вчерашней ночи. Он изредка поднимался с дивана, чтобы размять ноги и спину, но в основном сидел с понурым видом, иногда задавал вопросы, но никак не реагировал на мои ответы и продолжал слушать мой безостановочный поток речи. Под конец я перестала пытаться оправдывать, обелять Эштона в глазах Сэма, потому что казалось, что он был непоколебим в своём решении, а мой длинною с Амазонку рассказ выслушивал приличия ради, чтобы не добивать окончательно моё и без того расшатанное терпение.       Но, дослушав, он поднялся с дивана и вышел в коридор. Чуть позже Сэм сказал, что он звонил знакомому юристу, который, хоть и не горел энтузиазмом, но согласился взять Эштона под защиту. Не находя в себе сил на большее, я лишь раз поблагодарила его, с трудом пересиливая чувство утомлённости и разбитости, и проводила их с Рут. После этого я легла в кровать и провалилась в беспробудный сон до полудня. Пока меня кое-что не разбудило.       Сны в последнее время были для меня редкостью. Я привыкла к пустующей наутро голове, не обременённой витиеватыми сюжетами и абсурдными образами, перекочевавшими из бессознательного потока бреда в мою только-только отрезвлённую пробуждением голову. Вчерашний сон с матерью стал для меня первым за долгое время, и я думала и надеялась, что на нём всё закончится, а я вновь вернусь к безмятежной, лишённой лишних мыслей дрёме.       Однако я оказалась посреди пустующей улицы. От грубого солнечного света и духоты воздух плыл перед глазами, словно волны, разделяя пространство надвое — то, где находилась я, и то, где находился он. Он стоял поодаль, притаившись за углом магазина техники. Пытаясь разглядеть его облик, стараясь всмотреться в его лицо, я делала случайные шаги вперёд, но нисколько не приближалась, а только удалялась. Готова поклясться — его лицо рассекала хищная улыбка от упоения собственной неуловимостью. На уши стало давить лёгкое стрекотание, учащающееся с каждой секундой, приближавшее меня к чему-то поистине страшному и неизбежному. Стоило мне раз оглянуться по сторонам, как силуэт незнакомца исчез. Стрекотание продолжалось, оно усиливалось и окружало меня отовсюду. Я суматошно смотрела из стороны в сторону, пытаясь найти источник звука. Но вдруг снова увидела скрывавшуюся у магазина фигуру с застывшей на лице улыбкой.       Я замерла. Тревога током прошлась по всему телу, до самых кончиков пальцев. Сделав шаг назад, вглядевшись в завесу прозрачной волны, я стала замечать, как слабеет её рябь, а стоявший, казалось, в миле от меня человек стал стремительно приближаться, не делая при этом никаких шагов навстречу. Расстояние между нами сокращалось, по ушам теперь бил звук собственного сердцебиения. Меня сковал ужас, позволив лишь наблюдать за тем, как на меня надвигается неминуемое. Когда человек оказался в ничтожной близости в пару десятков метров, я стала узнавать его лицо. Черты расплывались за таявшей волнистой стеной, но даже так я сумела разглядеть в угрожавшем мне незнакомце Айзека Эррола.       Я проснулась, продолжая слышать отдалённый треск и стрекот. Приоткрыв глаза, будто бы ещё дремля, я в затуманненом сознании стала вглядываться в темноту, пытаясь разглядеть в ней затаившийся в тенях облик Айзека. Лишь считанные секунды спустя, когда я стала потихоньку осознавать происходящее, я обнаружила себя в весьма пугающем со стороны виде: поднявшись и полулёжа забившись к стене, я с опаской таращилась в угол комнаты, пристально высматривая там кого-то и полная уверенности, что этот кто-то там совершенно точно был.       На столе со вчерашнего дня остался стоять недопитый чай, который я решила прикончить в один глоток, поморщившись от слишком крепкого охладелого пойла. Поставив кружку обратно на стол, я с чувством завершенного дела решительно села на кровать, опустив ноги на ледяной пол. В этот момент меня обдало холодом не только от старых половиц, но и от осознания собственного бессилия.

— Бетани, я этого не делал.

— Хорошо.

      Я даже не пыталась во всём разобраться. С самого начала я металась из угла в угол, как напуганный ягнёнок, и лишь думала о том, как мне выбраться сухой, как не потонуть, как не навредить себе и не навредить остальным, как избавиться от последствий и забыть о них раз и навсегда. Вся моя борьба за эти пять месяцев сводилась к тому, чтобы счистить с себя и с остальных грязь, оставленную кем-то другим. А кем? Я лишь строила догадки, опасалась, подозревала, боялась и ненавидела, но даже не знала кого. Одна только мысль о том, чтобы предпринять попытку разобраться во всём самой, отзывалась во всём теле ноющей болью, внезапно нахлынувшей усталостью и желанием стянуть с себя собственную шкуру, закончить существование в коже Бетани Джефф и избавиться от всего, что связывало меня с этой жизнью. Я постоянно откладывала эту мысль на потом, чтобы не загнать себя в безвылазную яму. Но больше так продолжаться не может.       Вновь уставившись в окутанный мраком угол, одна мысль, давно не дававшая мне покоя, стала накрапывать мелкими каплями на мой измученный, вскипающий от происходящего мозг. Я понимала, к чему это всё ведёт, знала, чем в итоге наполнится моя черепная коробка, но я хотела почувствовать, как оно зреет постепенно, мало-помалу, будто от этого ценность моих навязчивых мыслей и паранойи станет на вес если не золота, то хотя бы серебра. И когда накапанного перевалило за полчаши, я резким движением, чуть не уронив на пол, смела в руку едва живой мобильник. Пробираясь сквозь трещины и предупреждения о скорой кончине аккумулятора к твиттеру, я отправила “Эйре З. Корел” следом за прошлым сообщением, оставшимся без ответа, новое: «Я знаю, что это ты, Айзек. Встретимся в шесть у Родни, нам нужно кое-что обсудить»       Телефон в ту же секунду, как я нажала на кнопку «Отправить», отправился под подушку. Я резким рывком вскочила с кровати и, подойдя к столу, оперлась на него руками, устало склонив голову.       Не столько я думала о том, что Айзек может быть тем самым мучителем-преследователем (хотя подсознание меня уверяло в противоположном), сколько о том, что он знает больше остальных. Знает наверняка, что те двое – Кэрр и Арден – не просто затерявшаяся среди беспрецедентных смертей пара неудавшихся наркоманов, о которых бы не вспомнил даже Айзек, выпади дата их смерти задолго до кончины Мюллера. Хуже всего было то, что именно тот человек, чья остервенелая, ищущая лишь выгоды и несведущая о человеческом начале сущность противна мне до тошноты, смог прорыть путь к истине, скрытый для меня за семью печатями. Чего от него ожидать — он лишь любопытный журналюга с чрезмерно длинным, прорывающим ему все пути носом, или злонамеренный паразит, желающий сбить меня со следа, чтобы продолжить кошмарить до тех пор, пока не будут сочтены мои дни? Не навредит ли он мне больше, чем поможет?       Протерев глаза, взъерошив волосы, чтобы придать им более или менее свежий вид, я поднялась с кровати и подошла к столу, пощёлкала выключатель лампы, но свет, несмотря на мои скромные надежды, так и не дали. Краем глаза я зацепилась за силуэт «Восточного экспресса», скромно лежавшего на полу у ножки стола и едва ли не служившего тому подпоркой. Стоило и эту к чёртовой матери сжечь в бочке на заднем дворе в ту же самую ночь. Если всему виной моё разбушевавшееся воображение, если нет в этой книге и намёка на возвращение сраного сталкера, то тем более делать ей тут нечего.       Я нагнулась, чтобы подобрать ценный для чьей-нибудь коллекции букинистики экземпляр и порвать его в клочья без раздумий, но отвлёк меня внезапный и подозрительный, но тихий и едва заметный треск за спиной. В ту же секунду я его узнала. Застыв в неестественной позе, я прислушивалась к тишине, молясь богу (или кому-то ещё), чтобы это всё оказалось очередной выходкой моего больного, скучающего и желающего собственной хозяйке зла сознания. Но раздался второй треск. Третий. За ним стрекотание стало учащаться, приближаться, пальцем подзывая к себе. Медленно выровнявшись, я уставилась на шкаф, в чьём глянцевом отражении до дрожи в коленях боялась увидеть ещё чьё-то отражение, кроме моего. Кого-то, кто так же, как он выглядывал бы из-за угла, уставившись на меня с мертвецкой, хищной, сжирающей одним своим видом улыбкой.       Я медленно обернулась, последовав зову из-за спины. Темнота в том конце комнаты словно сгустилась, накрыла своим полотном и скрыла от посторонних глаз всё, что могло там ютиться. Лёгкий шум рябил в воздухе, рассеиваясь с каждым моим крохотным шагом навстречу неизвестному. Кожа на шее вздымалась от сильных, глубоких ударов сердца, пальцы теребили край футболки, ноги прогибались под весом тела и повисшего на мне мёртвым грузом страха. Треск становился громче, на уши стал давить нагнетавший обстановку, так же неминуемо приближавшийся ко мне шум. Я сделала шаг вперёд, остановившись в паре метров от невидимого источника звуков. В мраке я разглядела какое-то движение, напомнившее мне своей формой водоворот. Словно струйки дыма, воздух плавно, маняще извивался, протягивал мне свои руки и зазывал за собой.       Оставшись на месте, я медленно нагибалась, приближаясь лицом к тёмному пространству. Я боялась протянуть руку, думала, что безмолвное нечто резко схватит меня и уволочёт за собой. Но в метре от угла мне стал слышаться шёпот, неразличимый поток слов, больше похожий на помешанное бормотание больного человека. Оно становилось громче, громче, я невольно приближалась и пыталась вглядеться в темноту, пыталась увидеть там что-то, чего боялась до ужаса. Я почувствовала, как стрёкот начинает окутывать меня со всех сторон, как струйки невидимого дыма обвивают каждую часть моего тела, как одержимый шёпот проникает вглубь меня, как он начинает скитаться по моей голове.       Всё резко оборвалось, когда дверь в мою комнату содрогнулась от слабого, но внезапного двойного стука.       — Это я, — донесся до меня голос Калума, но я продолжала пялиться в угол, чувствуя кожей следы от исчезнувшего, чем бы оно ни было. — Ты ещё спишь?       — Нет, — неуверенно ответила я, не отводя взгляд от сгустка мрака, в котором будто бы продолжало что-то прятаться.       — Я зайду?       Не дождавшись ответа, Калум открыл дверь, впустив в комнату лучи света прямиком из коридора. Я в замешательстве озиралась по сторонам, не видя и намёка на то, что чувствовала каждой клеткой тела ещё полминуты назад. Внезапно опустевшая комната пугала меня не меньше, чем чьё-то мнимое присутствие.       — Сэм звонил, с полчаса назад где-то. Адвокат сказал, что арест Эштона продлили, но им это и на руку в какой-то степени, будет больше времени подготовиться к предварительному слушанию. — Всё что говорил Калум пролетало мимо меня; я и не пыталась делать вид, будто внимательно его слушаю: всё глазела в рассеявшееся чёрное пятно, которое молчком скрывалось от глаз посторонних. Будто дожидалось, когда я останусь одна. — Но никто так и не знает, разрешат ли ему выйти под залог. Прокурор серьёзно настроен.       — Ага... — протянула я, с трудом отрывая взгляд от стены.       — Кроме этого, — Калум почесал затылок, пройдясь вдоль комнаты, — у нас ни гроша нет, чтобы рассчитаться с адвокатом, про залог я вообще молчу...       — Адвокат... — вновь заторможенно протянула я. — Я с Сэмом поговорю. Возьмём, может, у кого-нибудь в долг. — От бредовости этой идеи у меня свело челюсть: какие могут быть приятели, готовые дать в долг, у чёртовых отшельников? — Что со светом? Нашли проблему?       — А, это. Проблема не в пробках. Отключили всё-таки за неуплату, я нашёл письмо за тумбой в коридоре. Упало, наверное, когда Эштон всю стопку из почтового ящика вывалил. Сэм вызвался помочь, сказал, отдадим как сможем.       Я многозначно кивнула, без задней мысли стирая ладонью скопившуюся на столе пыль. Калум замер, скрестив руки на груди, не зная, что ещё сказать. А я даже и не думала о том, чтобы что-то отвечать. Хотелось безмолвно закончить этот диалог и дать понять, что сейчас самое время оставить меня наедине с собой (ни за что я бы не хотела сейчас оказаться одна, но Калум был совсем не тем человеком, которого мне бы хотелось использовать в роли няньки). Я изредка поглядывала на телефон, надеясь увидеть загоревшийся от нового уведомления экран.       — Он вроде бы неплохой человек, на него, наверное, можно положиться, — теребя край футболки, заполнил пустующую тишину Калум.       — Да, — шепнула я, снова пройдясь рукой по столу, — Сэм неплохой человек.       Словно услышав мои мысли, парень согласно кивнул и без лишних слов вышел из комнаты. Но дверь оставил приоткрытой. Я вновь взглянула на пустующий уголок, но ни прозрачного дымка, ни треска, ни шёпота я больше оттуда не слышала.       Стрелка часов стремительно приближалась к шести. Всё время с полудня до пяти я просидела как на иголках: ни одной новости от Эштона, а телефон в конце концов сдался, решив оставить меня в полном неведении касательно Айзека, без света довольствоваться приходилось исключительно хлопьями с чуть прокисшим молоком, запрятанными на чёрный день консервированными бобами и старым как мир хлебом, чудом не покрывшимся плесенью. Холодильник и без того пустовал у нас который день, поэтому никаких больших потерь из-за отключения электричества мы не понесли. Калум сидел в гостиной, время от времени переставлял вещи с одних мест на другие, поднимал с пола стеклянные бутылки, потом делал кружок один-другой вокруг дивана и снова садился, уткнувшись взглядом в одну точку. Иногда я к нему молча подсаживалась, но, не найдя, что толкового ему можно было бы сказать, поднималась и с тяжелым вздохом уходила на кухню, коротала время там за перебором еды с полок, которая еще годилась в употребление. Изредка спрашивала, не связывался ли с Калумом адвокат, тот мотал головой, не тратясь лишний раз на одни и те же слова.       А какой толк ждать? Можно было бы самим дозвониться до Сэма, через него выйти на юриста и там уже разузнать все из первых уст. Но почему-то от этой мысли становилось тревожнее, будто молчаливое ожидание было более правильным, чем бессмысленные барахтанья в воде ради барахтаний. «Всё под контролем, — убеждала я себя. — Если бы ситуация как-то изменилась, нам бы сказали. Не нужно мешаться под ногами, пусть каждый занимается своими делами».       Вот я и решила заняться своим делом. Когда на циферблате стрелки застыли на 5:16, я вскочила из-за кухонного стола и — ни переодевшись, ни умывшись, ни взяв с собой никаких вещей, даже телефон — бросилась к выходу из дома, громко хлопнув входной дверью.              — Неважно выглядишь, дорогая, совсем неважно, — досадно цокнув языком, обеспокоенно сказал Родни. — Я слышал, мальчика твоего задержали? Подозревают во всех этих зверствах? Какая чушь!       — Да, и правда чушь, — не придумав ничего лучше, поддержала я.       — Устаканится всё, главное – надеяться на лучшее! — мужчина похлопал меня по плечу и поставил передо мной чашку чая, подложив на блюдце пару пирожных. — Подкрепись, родная, а то ты ну совсем плохо выглядишь, уж извини старика за откровенность. А ты просто так зашла или ждёшь кого-то?       Родни чуть наклонился, пытаясь разглядеть за окном предмет моего внимания. Я же, хоть и ждала разговора с Айзеком на чистоту, до последнего надеялась, что он не явится, что Эйра З. Корел вовсе не его альтер-эго и что у меня всего-то разыгралось воображение (в последнем сомнений не было, особенно после сегодняшнего утра). А бубнёж Родни под ухом ещё больше отвлекал меня от цели моего присутствия здесь; мне хотелось забыться и просто молча слушать заморочки пенсионера о его потрепавшейся на домашних креслах обивке, о разбитой тарелке из сервиза, который лет так с двадцать назад ему привёз дальний родственник — если вообще родственник — из путешествия в Испанию, о том, как его раздражают его соседи, которые обожают по выходным разгуливать по дому («своему — это важное уточнение») в неглиже перед незашторенными окнами. Хотелось на полчасика почувствовать, будто всё в порядке и жизнь идёт своим чередом, нет никакого Эштона, Калума, Сэма, адвоката, нет полиции, нет никакого предварительного слушания и нет никакого долга за электричество в три — а то и больше — сотни.       — Вот Стиви мне сказал, что красить мебель в тёмный цвет — это полная безвкусица и что я застрял головой во временах вьетнамской войны. Сейчас, мол, молодежь падка на всё светлое, чтоб мебели мало было, а моё заведение, мол, выглядит, как барахолка, где распродают мебель недавно почившего старикашки, — обиженно произнёс Родни, сложив руки на груди, но продолжил широко размахивать ими вслед за следующими словами. — Я ему говорю, людям нет дела, какого цвета у тебя мебель — красный дуб или этот ваш ясень шишмо, не помню, как там сказал Стиви, — главное, чтобы все блюда были свежие, вкусные и приготовлены с любовью! Поэтому все возвращаются сюда, а вовсе не за дизайнерскими фасадами! А он начал мне жужжать про то, что стряпню здесь тоже подают, будто собака в тарелку испражнилась, ты себе представляешь?! Нельзя так говорить, я знаю, он же мой брат! но так жалко, что пуповина не сдавила ему трахею чу-у-уть-чуть посильнее, — мужчина развёл кулаками в воздухе так, словно выжимал тряпку, — тогда бы и ремонт не пришлось затевать. Эх.       — Здесь всё прекрасно, не слушайте брата, — ответила я, но прозвучало это слегка раздражённо, словно отмашка, чтобы закончить разговор. — Ни к чему затевать ремонт, это место такое, какое есть. В модных местах вряд ли на стенах висят тарелки с гравюрой сибирских котят, — я указала пальцем на тарелку, висевшую на стене за барной стойкой, но не стала упоминать, что ей было лет с пятьдесят. Родни и так расстроился тем, что Стив назвал его заведение барахолкой с вещами мёртвого дедули.       — Это не сибирский, это персид! — гордо поправил меня он. — Нам эту тарелку на рождество подарила мамина подруга, на ней выгравировала нашего Пухлика. Ну, он не совсем персид, больше всё-таки был похож на метиса какого-то. У персидов-то мордочки недовольные какие-то, а этот с таким удовольствием ходил, нагадив в тапки Стиви! Мы с этим котом играли в одной команде.       За окном показался силуэт, от вида которого я, заметив его лишь краем глаза, почувствовала в груди жгучее чувство тревоги, походившее на ощущение надвигающейся угрозы. Я аккуратно, лишь вполоборота и как бы невзначай, осмотрела улицу, но, к своему счастью и досаде одновременно, никого не заметила. Пока Родни переключался с темы на тему, я помешивала остывший кофе и подумывала над тем, чтобы выйти на пару минут, проветрить голову и покурить, но вдруг надо мной, неожиданный, как свалившийся на голову булыжник, раздался голос.       — Здорово, старик, — Айзек лукаво улыбнулся, переместив взгляд с мужчины напротив на меня.       — Боже правый! — схватившись за сердце, перепуганно шепнул Родни. — Сынок, ты меня так не пугай больше. Матерь божья! Я, было, подумал, что сейчас мой час пробил. Покашляй хоть в следующий раз, договорились? Фух!       Я опустила голову и сглотнула застрявший в горле ком. Он, похоже, по-прежнему смотрел в упор на меня, игнорируя охи-вздохи со стороны Родни, уже принявшегося рассказывать, как однажды его напугал соседский шпиц, из-за которого у него случился сердечный приступ, оказавшийся в итоге несварением, настигшим мужчину в самый неподходящий момент. Сжав руку в кулак, я прислонила её ко рту, терпеливо выжидая момент, когда Родни сочтёт нужным оставить нас двоих, либо когда ему на это догадается намекнуть Эррол.       — Я вообще зашёл по делу, — Родни обратил всё своё внимание к парню, думая, что разговор касается его. — К ней.       — Вот оно как? — вскинув брови, с изумлением спросил мужчина. Казалось, под «делами» он представил что угодно, но не самый обычный разговор (который, честно сказать, обычным назвать было трудно) за чашкой чего-нибудь безалкогольного. По его взгляду можно было прочесть: «Я думал, ты с тем парнишей... а тут он... Ну ты, деточка, даёшь!» — Всё, я понял! Мешать не буду! Если буду нужен, то позовёте, я буду в подсобке разбирать... хм... документы. А то много всякого накопилось — жуть просто!       Родни резво поднялся со своего места, уступив его Айзеку, и в доли секунды скрылся за металлической дверью с надписью «Служебное помещение».       Теперь увиливать от взгляда и компании Эррола было не только невозможно, но и глупо. Я сглотнула ещё раз, выпрямила спину и откинулась на спинку стула, глядя прямо парню в его хитрые, казалось, без капли обременённости таким человеческим качеством, как совесть, глаза.       — Так ты журналист...       Я поджала губы, глядя на него из-под прищуренных век. А он, словно не стягивая этой ухмылки с того дня, как мы разминулись, надменно и нагло улыбался, терпеливо выжидая паузу. Интересно, что же его так веселит? Мои растрёпанные волосы, дёргающийся глаз, мятая одежда, отчаянных вид? Заторможенность, лёгкая дезориентация и безуспешные попытки собрать слова в кучу и наконец спросить то, ради чего мы встретились? Или, может быть, Айзек знает что-то, о чём я даже не догадываюсь, и теперь измывается над моим неведением в дьявольской усмешке? Впрочем, времени заниматься физиогномикой у меня нет: чем больше я кормлю Айзека молчанием, тем больше у него преимущества передо мной и тем выше мои шансы уйти отсюда ни с чем.       — Эйра З. Корел — почему? — чуть подавшись вперёд и натянув улыбку, подобную его, спросила я.       — Из соображений конфиденциальности, разве это не очевидно?       — С чего бы тебе вдруг понадобилась конфиденциальность?       — Я знаю, что ты видела статью про Ардена и Кэрра. Если этот психопат, кем бы он ни был, убивает исключительно тех, кто переступил ему дорогу, вполне логично, что я не хочу лежать с остальными в одном могильном ряду, даже если вероятность того совсем мизерная.       Самодовольство Айзека, будь оно материально, не просто бы перелилось через край кружки — оно затопило бы всё помещение, пробираясь в глотку каждому, кому не повезло оказаться поблизости. Потонуть с головой мне довелось бы с того момента, как он сел за этот стол, но после его слов, наполненных напыщенным любованием своей непревзойдённой способностью к построению логических цепочек, я бы попросту захлебнулась.       — Ты лучше занятия не нашёл, чем строчить статейки про маньяков, когда на носу экзамены и поступление?       Оторвавшись от чашки, из которой Айзек не стеснялся пить кофе с громким прихлёбыванием, он удивлённо взглянул на меня исподлобья.       — Сейчас уже поздновато об этом беспокоиться. Два года назад, может быть, было бы в самый раз.       На этот раз, занявшаяся передразниванием его идиотской привычки и старавшаяся заглушить его шумным потягиванием чая, исподлобья смотрела я.       — Тебе двадцать?       Айзек кивнул.       — Майкл говорил, что вы ровесники.       — Уверен, Майкл много чего ещё говорил.       — Вернёмся к делу. — Я отодвинула остывший чай в сторону, не подавая признаков удивления. — Откуда ты знаешь про Томаса Ардена и Мартина Кэрра? Полиция тогда не разглашала эту информацию и никаких заявлений не делала — видимо, источник у тебя что ни на есть прямой.       — Ты в самом деле позвала меня в надежде узнать, кто сливает мне информацию?       Недолго подумав, я с уверенностью ответила:       — Да.       — Я смотрю, ты в отчаянии.       — Я помню, ты ходил сюда с Джеймсом Патриком, его мать работает в полиции. Потому у меня есть лишь два варианта: ты и есть убийца, пытающийся замести за собой следы, либо же вы с Джеймсом в сговоре. Он тебе информацию, а ты ему что-то взамен. Не знаю, правда, какая сейчас на рынке цена данным из полицейской базы, но, думаю, что очень и очень немаленькая.       Снова его ухмылка. Айзек с завидным усердием старается показаться мне уверенным, таинственным и на порядок умнее меня, будто бы ставя на уровень ниже себя, а потому позволяя себе если не словесное, то заметное в его манерах пренебрежение. Может, есть какая-то польза в том, что он считает меня дурочкой (или же сообразительной, но определённо не достающей до его высоты): Айзек совсем позабыл о том, что нужно держать лицо. Стоило упомянуть имя Джеймса, спесиво вздёрнутые уголки бровей тут же опустились; губы, хоть положения и не меняли, фальшиво натянулись, как готовая вот-вот лопнуть струна; глаза суетливо забегали по столу, чтобы найти новый предмет интереса (мои глаза, в которые он до этого момента пристально глядел, видимо, растеряли прежнюю искру), а пальцы ухватились за чайную ложку, помешивая кофе без сахара.       — Знаешь, то, с каким рвением ты пытаешься оправдать Ирвина, меня настораживает, — резко сменил тему он. — Все улики указывают на него, а ты вдруг незадолго до его ареста решила разведать обстановку и узнать, кому и что известно об убийствах. На месте копов я бы пристальнее за тобой наблюдал.       — И чего же ты не пойдешь и не расскажешь им?       — Мне кажется, у тебя кишка тонка. Чтобы такое совершать, нужна огромная выдержка, а ты при любой неприятной ситуации начинаешь дрожать, как осиновый лист — и от злобы, и от страха. А то, что ты не начала опровергать мою догадку, лишь подтверждает, что, если бы ты могла, ты бы села в тюрьму вместо Эштона. Ни один убийца не согласится сдаться ради кого-то.       — Ты меня совершенно не знаешь.       — А оно нужно? — Он с любопытством рассматривал меня, наклонив голову вбок. — Пришла сюда ради Эштона, а стоит мне напрямую о нём заговорить, ты начинаешь разминать пальцы, сжимать кулаки и хрустеть костяшками. Такое бывает, когда лезут в душу. А с чего бы тебе вдруг так нервничать, если дело не в Ирвине? Не нужно быть гением, чтобы прочитать тебя. Ты открытая книга, нравится тебе это или нет.       — Или же ты манипулятор, меняющий тему посреди разговора, который пытается вывести на эмоции взятыми с потолка заявлениями, а любую ответную реакцию на его бредни воспринимает за чистую монету. Прекращай корчить из себя психолога, выходит у тебя, мягко говоря, не очень.       — А ты, хочешь сказать, не тем же самым занимаешься?       — Будь оно так, у нас совсем разные цели: ты меня хочешь запутать, а я тебя — вывести на чистую воду.       — Неужели я не могу сказать про себя то же самое?       — Что ты знаешь? — строго отчеканила я, склонившись над столом.       — Прости, мне за это не платят. — Айзек поднялся со своего места, разведя руками.       — В журналисты подавался, чтобы строить интриги?       — Этим все журналисты грешат. Не только я.       Парень отодвинул стул со скрипом и поднялся с места, устремившись к выходу из заведения. Сперва я подумала дать ему уйти, потому что этот разговор не вызывал у меня ничего, кроме неконтролируемого гнева и желания придушить Айзека. Говорить с ним было сродни тому, чтобы спорить с человеком, чья единственная цель — вывести тебя из себя, и неважно, насколько его аргументы вообще убедительны. С этим он справился на пятёрку с плюсом.       Но это всё было бы бессмысленным, поддайся я его провокациям. Я уже ступила на эту дорожку, поэтому сворачивать, уже замарав обувь в грязи, просто глупо.       Я достала из кармана давно затерявшуюся там пару баксов, напоследок улыбнулась Родни, вывалившемуся из подсобки и аккуратно подглядывавшего за нами последние пару минут, и в спешке последовала за Айзеком. Он остановился неподалёку от кафе, занимаясь, в общем-то, ничем: стоял, скрестив руки на груди, «загадочно» и не без свойственной ему манерности глядя вдаль на пылающее в небе солнце. Видно, уходить не торопится.       — Как они связаны с делом — Томас и Мартин? — спросила я, встав чуть поодаль, но достаточно близко, чтобы наш разговор не услышали посторонние люди, ни о чём не подозревающие, проплывающие мимо, как парусные корабли в спокойную погоду — медленно и безмятежно. — В статье не было ничего о том, как и от чего они умерли.       — Никак не связаны.       — Власти назвали их имена наряду с остальными уже после того, как вышла твоя статья, а ты – какое совпадение! – не писал о других смертях в городе, упомянул без подробностей лишь о них. С чего ты решил, что это всё сделал один человек?       — Дело ведь не только в том, как их всех убили. У них у всех травмы разной тяжести; конечно, в целом они похожи — один и тот же замысел, но у кого-то более поверхностные, а кому-то досталось больше всех. Бедняга Мюллер. Но к жертвам ведь и Перкинс приплели — понятия, правда, не имею, с какой стати, — а она одним только удушением обошлась. Даже в закрытом гробу не пришлось хоронить.       — Какой же ты осёл, в конце концов...       — Может, мне закончить? Только вот ты потом снова будешь написывать мне с фейкового аккаунта в Твиттере и просить проконсультировать тебя перед поступлением. Так вот. Я не знаю, почему в этом деле фигурирует Грейс, но на это есть причина, о которой никто публично заявлять не хочет. Флаг им в руки. Но с Кэрром и Арденом попроще — они были главными подозреваемыми по делу об убийстве Калеба Ирвина — ну, ты и сама, наверное, знаешь, кто это. Оно до сих пор на полке с остальными заброшенными расследованиями лежит, дальше предварительного слушания, о котором мало кто вообще слышал, не зашло, а Тома и Мартина отпустили из-за недостатка доказательств против них. Замять дело о смерти пятнадцатилетки — это, конечно, одно из главных достижений города за время правления Роджерса.       — Они убили Калеба?..       — Может быть. А может и не они. В любом случае мотив у твоего приятеля мог быть. И, насколько мне известно, он красной нитью через всё его дело проходит. Эдакий сорвавшийся с цепи пёс с льющим через край желанием мстить.       — И что, по-твоему, сделал Мюллер такого, чтобы его так растерзали?       Едва ли Айзек знает о том, кем приходился Велдон Эштону. Верить ему на слово лишь потому, что он знает что-то, о чём молчит полиция (и что, главное, не подтверждено никем, кроме него самого, ведь Айзек для себя — наивысший авторитет), — апогей глупости и безрассудства, который в будущем приведёт, как минимум, к расширению границ эго неисправимого самолюба, а как максимум — к провалу в деле Ирвина.       — А ты сама не в курсе? — Он удивлённо вздёрнул брови. — Берёшься защищать человека, не зная, что копы на него зуб точат? Его уже арестовывали однажды, за драку с Мюллером, но он отделался общественными работами. Если человек нападает на полицейского, то можно не ждать, что копы после такого смилостивятся или хотя бы будут вести дело беспристрастно. Теперь это личное.       — На Мюллера зуб точили многие, иначе бы он просто не оказался за решёткой за превышение полномочий.       — Откуда ты об этом знаешь?       — Город маленький, все тут всё друг про друга знают — мне казалось, это очевидно, разве нет? — ухмыльнулась я, надеясь хотя бы слегонца зацепить чрезмерно раздувшееся самомнение Эррола, но он и бровью не повёл, словно ждал от меня более подробных разъяснений.       — Знала, за что арестовали бывшего копа, которого ты, скорее всего, даже в глаза не видела, а то, что твой женишок мусор с улиц подбирал в качестве наказания — нет? — Он наклонил голову чуть набок и издевательски приподнял уголки губ. — Что-то мне кажется, что ты под дуру косишь, Джефф. Возможно, конечно, и не косишь, но знать наверняка не могу — диплома по психологии, к сожалению, не имею.       — Да, из тебя бы дрянной психолог вышел. Все пациенты поперевешались бы. — Я достала из кармана пачку сигарет, зажала одну между губ и, закрывая пламя зажигалки от лёгкого ветерка ладонью, подожгла конец и сделала затяжку. — Что ты здесь вообще забыл?       — Ты меня позвала, захотела расколоть, как орешек, но не получилось. Уже забыла?       — Я говорю про Прескотт. Ты здесь постоянно ошиваешься, но ты же ведь из Марикопы и учишься, скорее всего, там же. А статьи почему-то строчишь для местной газеты, участвуешь в расследовании и знаешь подноготную всех причастных так, словно всю жизнь здесь прожил — значит, немало сил и времени потратил на это всё. И ради чего это всё? Только не говори, что ради портфолио — ни на секунду не поверю.       — Так ты мне в принципе веришь с неохотой, зачем мне тогда вообще пытаться как-то это всё объяснить?       — Просто интересно, способен ли ты на что-то, кроме пустословия.       — Если тебе кажется, что я трепло, чего мы тут тогда стоим?       — Ты ответишь на мой вопрос в конце концов или так и продолжишь накидываться, чтобы ничего не рассказывать? — я слегка повысила голос, раздражённая бессмысленной болтовнёй, которой Айзек пытался избавить себя от необходимости что-то мне объяснять. Он продолжал сверлить меня чёрными, как смола, глазами из-под прищуренных век, не спуская с лица хитрую ухмылку — видимо, довольствовался тем, что смог наконец раскачать мою эмоциональную лодку.       Раз он не отвечал, я решила подкинуть вариант сама — и, кажется, попала если не в яблочко, то в его листочек:       — Ты здесь остановился из-за Майкла, ведь так?       От лисьей улыбки не осталось и следа. Уголки губ без промедления опустились, веки распахнулись, обнажая растерянность в глазах парня, застигнутого врасплох. Кажется, в этот момент опешила и я: я ожидала, что Айзек, если уж не сможет не подавать виду, что я права, то хотя бы просто усмехнётся, но отрицать сказанного не станет. Однако выглядел он так, словно я раскрыла его секрет, который он бережно укрывал от чужих глаз долгое время.       — Это чушь. — Всё же дал заднюю.       — Правда? — Я снова зажала сигарету между губ, приблизившись к нему и разглядывая его лицо. Айзек замер, но следил за моими движениями, приподняв брови, словно я занимаюсь какой-то хернёй. Но челюсти парня были крепко сомкнуты, и — готова поклясться — я слышала, как крошатся его зубы. — А что тогда?       — Меньше знаешь — крепче спишь, слышала? А тебе бы, Бетани, выспаться очень не помешало — синяки у тебя жуткие. Я тебе рассказал всё, что тебе следовало знать. Хотя, если честно, тебе и того было многовато. Так что я на твоём месте просто забыл бы обо всём, что вычитал и услышал. Перед колледжем лучше отдохнуть, а не грузить себя обязанностями внештатного детектива. Получается, к слову, у тебя пока не очень.       Айзек подмигнул мне и одарил напоследок своей фирменной улыбкой, после чего свернул на другую улицу, скрывшись от моего взора.       Нет, этого мне недостаточно.       Я помчалась за ним (благо шёл он медленно, прогулочной походкой), а, догнав, схватила за руку. Он нисколько не был удивлён — на его лице царило спокойствие, слегка иронизирующее надо мной и моей неугомонностью.       — Ты знаешь, кто за всем стоит?       — Полиция, значит, мечется и рвёт на себе волосы, теряясь в догадках, а какой-то студентик факультета журналистики тем временем с блеском раскрывает это дело одним взмахом пальца — ты сейчас серьёзно?       — Ты знаешь, что это не он.       Не моргая, я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти там истинный ответ. Айзек продолжал держать на лице улыбку, но была она настолько шаткой, хрупкой, что казалось, в любой момент могла рухнуть и сдать его с поличным. Он неуверенно усмехнулся, хотел было что-то сказать, но ничего не находилось, одни лишь его губы шевелились в попытке вымолвить хоть слово в опровержение моих догадок.       — Будь я на месте копов, я бы тоже думал на него. Улики против Ирвина убедительные.       — Но ты не на их месте.       Эррол прошёлся кончиком языка по иссохшей губе и озадаченно отвернулся, размышляя бог знает о чём. Он украдкой посмотрел на меня, желая убедиться, что я уже увела свой взгляд в другую сторону и перестала пепелить его глазами, но — увы. Парень попытался как будто бы невольно вытащить свою руку из моих тисков, но я вцепилась мёртвой хваткой.       — Я не стану вставать на сторону твоего дружка.       — Я об этом и не прошу.       — Нет, ты именно этого и хочешь. Ты веришь, что это не он, но твоей веры тебе мало — тебе нужно ещё чьё-то мнение, чтобы ещё один человек сказал, что он не виновен, и твоя вера станет более обоснованной. Один в поле не воин.       — Я плевать хотела, кто и что думает. Я хочу, чтобы с него сняли обвинение в том, чего он не делал, а для этого я должна понять, кто мог это сделать. Не знаю, откуда ты, блядь, знаешь всё, что происходит в полицейском участке — может, в этом замешан твой приятель Джеймс, — на имени брата Филлис Айзек вздохнул чуть глубже, чем обычно, но в лице совершенно не изменился, — но ты знаешь больше, чем остальные, и знаешь тех, кого подозревала полиция. И я сейчас совершенно спокойно, без лишней траты моих и твоих нервов прошу тебя сказать, кто, по-твоему, на самом деле виновен, потому что я знаю — на кого-то ты всё-таки думаешь.       Эррол, должно быть, взвешивал все «за» и «против», уводил взгляд то в одну сторону, то в другую, прикладывая все силы, чтобы не столкнуться глазами со мной. Я мало на что рассчитывала, когда решила спросить его напрямую о его догадках, однако он, вопреки моим ожиданиям, довольно скрупулёзно прогонял в голове, чем может обернуться выдача с потрохами своего «фаворита». И как только, казалось, Айзек созрел, чтобы дать мне ответ, как только он разомкнул губы, чтобы назвать — вслух или лишь шёпотом — имя, с уст парня слетело то, за что мне хотелось самолично приложить его головой о стену:       — Тебе стоит побольше книжек читать. Знаешь, мозги развивает.       Он сомкнул губы и издевательски многократно покачал головой, смотря мне в глаза. Я готова была сказать ему всё, что я о нём думала (что, конечно, мало помогло бы ситуации, но по крайней мере я почувствовала бы удовлетворение от опустошение своего гневного котелка), но в момент, когда я хотела покрыть его трёхэтажными ругательствами, Айзек посмотрел поверх моей головы куда-то вдаль, и взгляд его сник и обрёл оттенок растерянности, как тогда, когда я упомянула...       «Боже», — на выдохе слетело с моих губ, когда, обернувшись, я увидела то же, что и Эррол.       На другой стороне улицы стоял Майкл. Он смотрел на меня — так ошарашенно, гневно и процеживая одним только взглядом: «Я больше знать тебя не желаю». Я смотрела на него в ответ, чувствуя, как всё в груди перевернулось — что-то в этот момент будто умерло внутри меня, как, наверное, и у Майка (уверена, это была последняя капля уважения ко мне). Я выпустила из рук предплечье Айзека, но уходить он, казалось, не торопился. Так же, как и я, он стоял и безмолвно смотрел в ту сторону (и я даже слышала, как он сглотнул стоявший в горле ком). Но спустя несколько мгновений Эррол всё же двинулся дальше по намеченному пути, на котором я его остановила, однако он несколько раз обернулся, глядя попеременно то на меня, то на Майкла, так и стоявшего, застыв, посреди дороги.       Это был мой шанс всё прояснить. Хотя что тут можно прояснять? Я выкинула его из своей жизни, бросила в самый уязвимый момент, не посчитала нужным объясниться даже текстом, не говоря уже о личной встрече, которой боялась, как огня. Я надеялась, что со временем его ненависть ко мне поутихнет, что мне не придётся стыдливо отводить взгляд, когда придёт время нам встретиться. Может, так оно и было. Может, он нашёл силы меня простить. Но теперь, когда Майкл застигнул меня врасплох с человеком, которого он по-настоящему, без надежды на прощение ненавидел, за милой (как, наверное, казалось со стороны) беседой, все добрые воспоминания обо мне, которые наверняка пришлось вновь воздвигать в памяти по маленьким кирпичикам, с грохотом обрушились.       Я, ведомая больше подсознанием, чем отчётливым желанием, двинулась в сторону Майкла. Сердце колотилось на износ, тревожно бормоча мне: «Если бы он хотел, он бы ушёл. Он ещё здесь, ещё здесь». Парень стоял, засунув одну руку в карман, а другой придерживая лямку рюкзака. Майкл старался сохранять самообладание, но каждый мой шаг ему навстречу приближал его к тому, чтобы швырнуть в меня чем-нибудь и уйти без оглядки. Будь это какая-нибудь еда, напиток или даже горсть земли с червями в ней, я бы стерпела, не сказала бы ни слова. Однако бросить он хотел, видимо, что-нибудь потяжелее.       Вот я перед ним, он никуда не уходит, ждёт моих объяснений. Майкл в тихом гневе поджимал губы и едва сдерживался, чтобы не наговорить мне всякого, смотрел мне в глаза и пытался найти там то, ради чего я метнулась к нему. А я молчала. Застыла в оцепенении, не зная, что и сказать: я подобрала столько слов за всё это время, но вдруг они стали не теми, никак не подходили и, наверное, сделали бы только хуже, если бы я осмелилась произнести их вслух. Мои губы дрожали и взгляд бегал по Клиффорду, как испуганная крыса: каждая клеточка его тела горела обидой, злобой, непониманием, которые я видела невооружённым глазом, но с которыми не могла ничего поделать.       — Я писала тебе, — боязливо шепнула я себе под нос.       — А я тебе.       Внутри всё сжалось, но я старалась не подавать виду.       — Давай поговорим…       — Ты только что любезно общалась с Айзеком — с какого перепугу я должен тратить на тебя хотя бы минуту своего времени?       — Я объясню…       — Может, не зря я тебя заблокировал. Как чувствовал, что ни хера хорошего от тебя ждать не стоит.       В этот момент что-то внутри меня треснуло по швам.       — Я знаю, я виновата, — дрожащим голосом прошептала я, ведь если бы произнесла это вслух, то разревелась бы прямо посреди улицы. — Но я не могла поступить по-другому. — Ложь. — И Айзек… это не то, о чём ты подумал. Не знаю, конечно, о чём ты подумал, но всё же… У меня были к нему кое-какие вопросы, только он знал то, что мне нужно…       — Да как ты вообще, нахрен, на него вышла? Почему именно на него? Хотя, знаешь, меня это волновать не должно. Флаг тебе в руки, делай что хочешь. Мы с тобой уже не друзья, у нас нет никаких обязательств друг перед другом. Можешь хоть под ручку с ним ходить. Мне вообще насрать.       Майкл хотел уйти, но я преградила ему путь, сложив ладони, словно перед молитвой.       — Он работает журналистом. Он в курсе всего, что сейчас происходит с расследованием. Я не знаю, откуда он это всё знает, могу только догадываться, но это не меняет сути: Айзек знает больше по поводу того, за что зацепились копы, когда решили повесить это всё на Эштона...       — А-а-а, так вот, в чём дело! Так всё, значит, упирается в этого мудака?       — Он этого не делал. Для полиции Эштон — лёгкая мишень, на него проще простого всё свесить, потому что...       — Потому что отсутствие у него алиби или свидетелей поблизости каждый раз, когда кого-то убивали, — для полиции довольно удобно, правда? И дело вовсе не в том, что именно по этой причине его и задержали, а в том, что на него было бы проще всего всё свесить?       — Я знаю, как это звучит. Точнее, вижу, но тем не менее...       — Тем не менее твой дружок — психопат, которому в дурке заказано место прямиком на шоковую терапию. Как тебе, блядь, только живётся с закрытыми глазами, Бетани? Что с тобой произошло? Он всё это время промывал тебе мозги? Ты поэтому решила кинуть меня, послать нахер Филлис и перестать выходить на связь вообще?       — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, Майкл.       — Может быть. Но всё и так очевидно. Я не понимаю, как ты можешь его выгораживать.       — Он многое для меня сделал. Да, он ведёт себя, как последняя сволочь. Ни с кем не церемонится, не тяготит себя излишней вежливостью и вежливостью в целом. Говорит всё что думает, а ничего хорошего он, как правило, не думает. Он всем недоволен, но в то же время он даёт понять, что ему на всё насрать. Но я только благодаря ему не скиталась по улицам и отделалась плёвыми ссадинами и синяками, когда меня избила Аланна — а она намеревалась из меня всю дурь выбить, может, что похуже. Эштон — мудак, ты прав. Но он не чудовище. Когда я ему призналась в том, о чём боялась даже вслух сказать, он мне поверил.       Я не стала уточнять, что Эштон, как оказалось, и не думал мне верить. Да и дело вовсе было не в том, поверил он мне или нет, а в том, что с ним в тот момент я почувствовала себя в безопасности, когда я в ней нуждалась как никогда раньше.       — Пара хороших дел не делает тебя хорошим человеком, Бетани. Люди посвящают жизнь благотворительности, помогают сиротам, занимаются волонтёрством в приютах для бездомных — блядь, чуть ли не метят в ранг святых при жизни, — а потом на их заднем дворе находят трупы маленьких детей. Кто бы мог подумать, правда? А этот тип даже не пытается показать себя с хорошей стороны. Потому что – ты сама сказала – ему на всё насрать. Чистой воды социопат.       — А что, теперь, чтобы никто не решил, что ты бесчеловечный убийца, надо перед людьми на коленях ползать и убеждать всех, что на самом деле ты просто душка?       — Нет, но когда на тебя указывает абсолютно всё, когда в расследовании к тебе ведут все дороги, можно, пожалуй, попытаться произвести впечатление вменяемого и отчасти склонного к какой-никакой эмпатии человека, а не гондона с проблемами с агрессией, который в открытую признаётся, что терпеть не мог Тайлера Дугласа, которого зарезали, блядь, в собственной палате!       Я знала, что будет куча людей, настроенных против Эштона, что будет толпа разъярённых жителей, поверивших тому, что показывают по телевизору и о чём пишут в газетах. Но я не знала, как тяжело будет отстаивать имя Эштона перед тем, кто когда-то был для меня близким человеком. Я не собиралась его переубеждать, нет — в этом было мало толку. Но встречая полное непонимание, отказ что-либо понимать и хотя бы на минуту представить, что всё не так, как это транслирует власть, видя слепую веру в правоту органов правопорядка, у которых, конечно же, совершенно нет никаких мотивов обвинить первого попавшегося под руку человека, чтобы поскорее закрыть дело и получить вслед этому громкое ликование народа, — смотря на это всё, я чувствовала, как внутри меня, словно песок, осыпается былая связь с человеком, исчезает в туманной дымке призрак нашего прошлого. Только сейчас я поняла, что в тот день, когда я не пришла на встречу с ним, нашей дружбе пришёл конец. Нам, как тем, кого мы раньше знали, пришёл конец.       — Наверное, ты так и не получил моё сообщение, — сменила тему я, опустив взгляд на свои обшарпанные кеды. — Мама Филлис шантажирует меня записью с камер, где мы с тобой проникаем в её дом за той газетой, где было написано про убитого копа. Думает — или думала, пока не арестовали Эштона, — что я причастна к смерти Грейс Перкинс, и если я не расскажу ей то, что могло бы восполнить пробелы в полицейском отчёте, то она отнесёт запись с камер наблюдения в участок и навесит на меня – а может, и на тебя – обвинение в проникновении на частную территорию, кражу улики и нарушение конфиденциальности дела.       Майкл выглядел растерянным, сбитым с толку, шокированным и испуганным одновременно. За те месяцы, что я его не видела, у него отросла здоровская густая щетина, но я и под ней заметила, как дёрнулся уголок его губ.       — Ты всё ещё думаешь, что копам есть дело до ёбаного правосудия?       Он молча повесил голову, не беря в толк, что ему теперь думать насчёт всей ситуации. Вряд ли я смогла поменять его мнение об Эштоне, но теперь Майкл узнал капельку правды о человеке, который занимал не последнее место в его жизни и который тоже порой помогал ему больше, чем собственные родители.       — Когда это было?       — За день до ареста Эштона.       — Это бессмысленно. Зачем миссис Патрик...       — Затем, что она коп, Майкл. У неё есть работа, которую она должна выполнить, и если она этого не сделает... Блядь, да это даже ни хера не оправдание! В общем, я просто хотела тебя предупредить, подумала, что тебя тоже может коснуться. Вивиан довольно толсто мне на это намекнула.       По левую сторону от меня мельтешила дюжина экранов, транслировавшая одну и ту же картинку. Я посмотрела на вывеску и заметила, что это какая-то лавка со всякими безделушками, где, наверное, из постоянных покупателей были только обдолбанные хиппи. Внутри всё отделано в пёстрых цветах и текстурах, на стенах висели несколько укулеле, между ними — подобие масок индейцев, среднего размера ловец снов и ещё несколько поделок ручной работы из мулине. Наверное, если пробыть там дольше десяти минут, можно неплохо накуриться — лёгкая дымка внутри (если это не помутневшее стекло на двери) давала это понять.       — Что она от тебя хотела?       — Я же говорю, она хотела, чтобы я восполнила...       — Нет, я о другом. Каким образом ты должна была это сделать?       Я не горела желанием рассказывать ему про дневник. Сознаваться кому-то в том, что у тебя находится одна из главных улик по делу, наверное, мало общего имеет со здравым смыслом.       — Это уже неважно. Не знаю, чего она добивалась. Может, увидев, что все засуетились над арестом Эштона, почувствовала неладное и решила выйти на другую версию случившегося, чтобы не гробить чужую жизнь почём зря. Или — что более вероятно — пыталась найти больше доказательств тому, что виновен именно он. У меня язык не поворачивается назвать это совпадением -— Эштона связали буквально на следующий день.       Краем глаза я заметила, как в телевизорах замельтешили картинки, стали поочерёдно переключаться каналы. Колонки, висевшие над дверью в магазинчик, прекратили проигрывать песни в стиле регги, поутихли на секунду-другую, а затем стали транслировать звук с той же программы новостей, на которую были переключены все выставленные у окна ящики.       Ведущий местного телеканала разглагольствовал о необычайно хрупком положении города, о том, как предпринятые меры безопасности и «затянувшееся» расследование повлияли не только на образ жизни горожан, но и на экономическую обстановку Прескотта: доля туристической отрасли в экономике, приносившая значительный доход городу, сейчас, после известных всем событий, рухнула до небывалых значений и, как смело заявил ведущий, уверенно стремится к нулю (что, конечно, было слегка преувеличено, но не лишено правды).       Я следила больше не за тем, что звучало в эфире, а за реакцией Майкла, но он лишь с непробиваемым скептицизмом и малой заинтересованностью наблюдал за трансляцией, не произнося ни слова.       — Теперь понятно, почему они хотят побыстрее разобраться с этим.       — Разумеется. Изувеченные трупы рейтинги поднять не могут.       На экране появились кадры публичного выступления мэра в День независимости. Он толкал какую-то торжественную речь в попытках поднять патриотический дух жителей Прескотта и, если судить по безупречному монтажу, у него это вышло с блеском — собственно, как и всё, чего касалась рука «прелестного и незаменимого Роджерса» (так его лелеяла почти каждая старушка, поддавшаяся чарам новеньких и белоснежных винир, выгодно сверкавших под лучами прожекторов). С аплодирующей и ликующей толпы, размахивающей маленькими флажками с американским флагом, оператор вновь переключился на мэра, к которому под конец выступления присоединился его отпрыск Джереми. Невольно мне вспомнилось, что о нём рассказывал мне Эштон:       

«Когда Велдон в очередной раз поднял руку на мою мать и когда я решил написать заявление, Джереми знатно обосрался от мысли, что вместе со всеми грехами моего отчима поднимутся и его дела, поэтому разукрасил мне физиономию».

      Перед глазами всплыл шрам Эштона.       — ...удалось взять небольшое интервью у Роджерса-младшего, активно принимающего участие в делах города и готовящегося по примеру отца строить карьеру на политическом поприще. Добрый день, мистер Роджерс!       — Добрый день!       Джереми появился в кадре в дорогом тёмно-синем костюме (видимо, позволить себе одежду на заказ он пока не мог: пиджак был великоват и сидел на нём весьма комично, словно Роджерсу пришлось одолжить его в последний момент у одного из более крупных, чем он, подчинённых его отца) на фоне отделанного натуральным дубом кабинете. За его спиной от сквозняка покачивались среднего размера флажки. Причёска была вылизана до блеска, волосок лежал к волоску, на гладковыбритом лице то и дело мелькала вежливая улыбка, призванная пробудить румянец на щеках всё тех же старушек, вздыхавших при виде мэра.       «Господи, пижон херов», — пронеслось у меня в голове голосом Ирвина.              Ведущий и Роджерс обсуждали насущные проблемы Прескотта, в основном касавшиеся культурного и экономического вопросов, на которые Джереми отвечал, казалось, по заученным карточкам: в его глазах ни на миг не появился проблеск осознанности в обсуждаемых вопросах, чьё-то мнение он, может, и озвучивал, но явно не своё. Но вдруг взгляд его загорелся пылким пламенем, стоило ведущему задать тот самый вопрос.       — Несомненно, то, что мы с вами, Джереми, обсудили, имеет немалую важность в траектории развития города и, надеюсь, будет воплощено в жизнь вашим отцом в скором будущем. Однако игнорировать то, что наверняка беспокоит наших зрителей больше всего, попросту говоря, невозможно. Уверен, наши любопытствующие по ту сторону экрана хотели бы узнать мнение человека, приближенного к власти и услышать, что думают «сверху». — Тони (так, кажется, звали телеведущего) отложил в сторону бумаги, которые весь выпуск теребил в руках. — Что вы думаете по поводу ареста подозреваемого по делу о серии жестоких убийств? Полиция просто пытается выйти на след или считает Ирвина виновным?       — К сожалению, я не располагаю информацией о том, как протекает следствие. Однако, насколько мне известно, против мистера Ирвина имеются убедительные доказательства, чтобы считать его не просто причастным, но и виновным во всех бедах, с которыми пришлось столкнуться нашему городу и из-за которого жители Прескотта потеряли уверенность в собственной безопасности. Неоднократные административные нарушения, нападение на офицера полиции, оказание сопротивления при аресте, публичные конфликты с жертвами преступлений — все эти факты из биографии Ирвина были обнаружены ещё в начале расследования, однако полиции понадобилось время, чтобы проверить их достоверность. Несмотря на блестящую работу, проделанную органами правопорядка, к общему сожалению, промедление стоило людям их жизней. Но теперь, если суд признает вину этого человека, всё вернется на круги своя: жители города смогут вернуться к привычной жизни, малый и средний бизнес при помощи поддержки властей смогут восполнить потери, и — что самое главное — комендантский час будет отменён. К сожалению, мы не сможем вернуть родственникам погибших их родных, но мы можем стать лучше и не допускать прежних ошибок.