Глава 40
27 апреля 2022 г., 04:53
Автоматические двери лифта раздвинулись, и моему взору предстала широко расстелившаяся пустынная платформа. Солнце прорывалось сквозь затмившие небо облака, и каждая поверхность здесь, блиставшая, как утренний свежевыпавший снег, отражала слепящие лучи. Я отгородилась от света ладонью, осторожно продвигаясь по сверкающей плитке, на которой, как на гололедице, страшно было даже стоять, не то что идти.
За одним из выставленных в шеренгу столбов, удаляющихся в туман, я заметила нечто выбивавшееся из общей картины — женские ноги в чёрных туфлях и строгой офисной юбке чуть выше колена. Оттуда же слышны были размеренные, полные спокойствия вздохи. Я выглянула из-за угла, сперва заметила ровно остриженные тёмные волосы, заправленные за ухо, а затем разглядела и лицо, которое поначалу и не признала — настолько я успела забыть, как оно выглядит, за эти шесть лет.
Мама сдержанно улыбнулась и кивнула, приглашая присесть рядом с ней.
— Это тот день? — спросила я, сев на скамейку и оглянувшись по сторонам.
— Да.
— Как странно...
Я не чувствовала ни тревоги, ни воодушевления от встречи с матерью после стольких лет разлуки. Словно мы встретились в очередной раз, и череда эта никогда не прерывалась.
— Как-то здесь прохладно.
— Да, необычайно холодно для Финикса, — отметила мама. — И никого вокруг. Наверное, это как-то влияет. Когда людей больше, становится как-то потеплее. Но, главное, чтобы было не чересчур много и не кто попало — а то после такого жарко до жути, а солнце, как назло, именно в этот самый момент решает печь во всю.
— Все сидят по домам в такую погоду. Сложновато будет кого-то найти.
— Зависит от того, как ищешь.
— А какой прок от стараний, если никто не хочет, чтобы их вытаскивали в такой мороз? Наверное, спрячутся где-нибудь в доме, если и ответят на звонок, то лишь с третьего раза — и то, чтобы сказать, что приболели и что им не до этого. И их с десяток. Проще уже пойти домой, чем без толку пытаться согреться в минусовую погоду…
— А ты не думала, что эти люди — это таки ты? Ты с детства ненавидела мороз и каждый раз устраивала истерики, когда дело доходило до поездок к бабушке в Миннесоту. Не помнишь?
Я нахмурила брови, пытаясь вспомнить что-то подобное. Но ни черта не приходило на ум, и я покачала головой.
— Я слышала, что в четыре часа должен пойти снег. И поезд вот-вот прибудет.
— Снег? — Я наклонилась вперёд, выглянув из-за навеса на облачное небо. — Я в одной футболке...
Рядом не было ничего, что отдалённо напоминало бы гардероб или хотя бы чей-то по случайности забытый чемодан с вещами. Поблизости — ни одного магазина: одна лишь платформа и густой туман, застилавший собой всё, что лежало дальше рельс. Вдалеке проглядывали небоскрёбы, но они были настолько далеко, что едва можно было разглядеть их очертания, а верхние этажи утопали в низко плывущих — вернее, застывших — тучках. Я стала растирать плечи ладонями, чтобы согреться, но с каждой минутой температура словно падала на градус ниже, предвещая собой сильный снегопад.
Издалека послышался шум, похожий на грохотание вагонов.
— Думаешь, что-то можно изменить? — Я взглянула на часы, висевшие поодаль от нас.
— Почему нет?
— Скоро пробьет четыре. Я больше не смогу ни на что повлиять.
— Ты слишком не уверена в себе. Я всегда тебе это говорила, — строго отчеканила мама, выровнявшись в осанке и прижавшись спиной к стене. И правда, она не раз упоминала: я должна пользоваться каждой возможностью, что мне подвернётся. Мама не верила ни в судьбу, ни в бога и всегда отрицала, что кто-то, кроме неё самой, может принимать за неё решение.
Интересно, а это решение было её? Она добровольно села в этот поезд, который с минуты на минуту подъедет к перрону, и бесследно умчалась?
— Ты ушла. И он уйдёт.
— Верно.
— Это точка невозврата?
— Да.
— И я ничего не могу сделать? Ни сейчас, ни потом? Просто смотреть, как ты зайдёшь в вагон и исчезнешь, а он — останется гнить там?
Мама выждала недолгую паузу, словно пыталась рассмотреть мои слова со всех сторон — каждую трещинку, каждый зазор.
— Думаешь, он там не спроста?
— А вы с папой? Хочешь сказать, вы оказались здесь по воле случая?
— Я — не более чем ты. Я не смотрю на всё с высоты, у меня нет такой возможности. Мы с тобой стоим по разные полярности, но одинаково не видим того, что находится там, за пределами обозримых ста восьмидесяти градусов.
— Ты видишь то, чего не вижу я. Видишь, что находится у меня за спиной.
— Ты видишь, что за моей?
Я промолчала в ответ на её вопрос. Она вдохнула полную грудь воздуха, словно пытаясь насладиться им в последний раз. Но для последнего раза она вела себя чересчур расслабленно: строгость в её теле казалась на редкость естественным положением. Удивительная твёрдость духа, когда ты знаешь, что тебя ждёт, но держишь спину, чтобы никто не подумал, что тебе страшно.
— Ты всё знаешь. Я не скажу тебе ничего нового.
— А та точка, за пределами ста восьмидесяти градусов, но ещё не за спиной?
Мама улыбнулась, не скрывая самобытной хитрости на растянутых губах. Её взгляд очерчивал контур туфель, а носок она покачивала из стороны в сторону, наблюдая за собственными незамысловатыми движениями. Неподалёку послышался приближающийся к перрону шум.
— Ты её видишь? — взволнованно спросила я, видя, как мать поднималась со скамейки и поправляла своё пальто. Она растворится в дверях вагона через несколько мгновений. — Ты её видишь?
Поезд остановился. Приблизившись к краю платформы, она притормозила и обернулась, устремив пустой холодный взгляд в мои глаза.
— Сейчас начнутся жуткие холода. Лучше надень куртку.
Двери плавно разомкнулись, впуская внутрь единственного пассажира. Женщина, в которой невооруженным глазом просматривались мои черты лица — полупрозрачный контур губ, строгая, прямая спинка носа, веко, припущенное на стеклянный серый глаз с вкраплениями шершавого, морского, свободно раскинувшегося по радужке песка, больше похожее на тяжелую завесу — педантично поправила подвернувшийся край юбки-карандаша и прошлась ладонью по бедру, чтобы устранить все неровности на одежде. Мама гордо приподняла подбородок, устремив взгляд строго вперёд, игнорируя всякое желание взглянуть напоследок на меня, на собственную дочь. Хотелось думать, что это не от бесчувствия её натуры и равнодушия ко мне, а потому, что глаза её были наполнены... Ничем. Совершенное чувство обречённости находило отражение не в очевидной растерянности, а полной собранности и готовности к неизбежному. Хотелось думать, что не этот взгляд она хотела разделить в последний раз со своим ребёнком.
Белый, кристаллически-чистый поезд, словно отполированный незадолго до прибытия на станцию, двинулся с места и бесшумно укатил в недосягаемую даль за белым облаком дыма.
На кончике носа я почувствовала резкий холодок — то была упавшая снежинка.
— Бетани?
Я резко дернулась, словно в судороге, не сразу поняв, где нахожусь. Белоснежная, простирающаяся на километры платформа сменилась на крошечную коробчонку три на три, потонувшую в душащей темноте, куда свет перебойно проникал лишь с улицы — всему виной уже давно неисправный фонарь. Я начала щупать рукой всё, что лежало поблизости — мобильник, пульт от телевизора, какие-то фантики, слишком громко и гадко шуршавшие в подобном мраке, вывалившиеся из кармана и, должно быть, помявшиеся подо мной сигареты (отчего мне, как ни странно, было досадно более всего), а под ногами то и дело перекатывались с боку на бок пустые стеклянные бутылки.
Я взяла телефон и стала вертеть его в руках, нажимая на все кнопки подряд в попытках посветить экраном и сориентироваться, но мобильник улетел в неизвестном направлении, когда что-то (или, вернее сказать, кто-то) похлопало меня по плечу.
— Прости, не хотел пугать, — шепнул Калум, осторожно ощупывая пальцами моё плечо. — Электричество отрубили.
— Чего? Посреди ночи? — Я метнулась к окну, перепрыгивая вещи, лежавшие кучками на полу. — У соседей горит свет...
— Видимо, за неуплату.
— Неуплату? Откуда у нас неуплата? Мы же платили... ну... Не так уж и много времени прошло, я уверена.
— Три месяца.
— Три месяца?.. — Я растерянно почесала затылок, прикидывая, какой долг мог накапать за всё то время. Не меньше трёх сотен. — Кто вообще отключает электричество посреди ночи?
Я осторожно перешагнула через край журнального столика, наощупь пробираясь к кладовке. От одного только взгляда на весь этот мрак в доме меня с ног до головы пробрали мурашки. Я обернулась в надежде разглядеть где-то затерявшегося в тенях Калума, но кроме дрожащей шторки на кухне ничего нельзя было разглядеть. Я резким движением руки распахнула дверь в кладовку, пробегаясь пальцами по полкам и найдя фонарик. Дело оставалось за малым — найти запыленные свечи.
Всё время с момента резкого пробуждения я чувствовала неприятный осадок на душе, словно что-то изменилось — что-то не так. Конечно, глубоко копать было не нужно, ведь всему виной был до тошноты белый, стерильный и, что самое главное, до жути спокойный сон. Бесконечная, сияющая от неестественной чистоты платформа, простирающаяся до невидимой дали. И мама.
Родители снились мне нечасто. В основном мне снилась та ночь, когда они исчезли, в самых разных её вариациях: начиная от попытки спасти меня от надвигающейся беды и заканчивая снами, наполненными невиданной ненавистью ко мне, желанием бросить на растерзание уготованной мне участи, ведь убить меня, как признавались они сами, — значит проявить милосердие. Я старалась не думать об этом по очевидным причинам — это было в первые месяцы моей самостоятельной жизни (ведь Аланна не принимала в ней никакого участия), когда я была двенадцатилетним ребёнком, у которого и без того вдруг из-под ног ускользнула целая жизнь. Но сейчас краски тех снов взрывались перед глазами с поражающей пестротой, заляпывая собой воспоминания о укатившем с матерью поезде.
А она ведь казалась такой живой. Выглядела точно так же, как и с десяток лет назад. Я всегда думала, что, если она когда-нибудь и приснится мне — такой, как она была, — я почувствую тёплую тоску, буду прокручивать моменты с ней раз за разом, улавливая то, что ускользнуло в первый раз, только бы зацепиться за неё покрепче. Однако на деле всё оказалось иначе: я только и чувствую мороз её серых глаз, строгий костюм, строгую стрижку, строгую осанку. Строгий, прикидывающий, насколько я соответствую её ожиданиям, взгляд, обращённый ко мне. Ни намёка на теплоту. Белое, стерильное, неестественное и далёкое.
— Ты нашла свечи?
Калум в очередной раз заставил меня дёрнуться, внезапно появившись посреди моих размышлений.
— Да. — Я достала мятую коробку с нижней полки стеллажа и протянула ему. — Оставь на кухне пару штук. Я не пойду сейчас спать.
— Вряд ли кто-то позвонит. Тебе надо поспать.
— Я в порядке. У него есть только одна возможность, я не могу её упустить.
От Эштона нет вестей уже сутки и вряд ли они появятся в ближайшее время. Полиция старается оттягивать момент суда до последнего, несмотря на их уверенность в причастности Ирвина. Я могла бы подумать, что всё дело в формальных издержках дела, которые отягощают всю бюрократию, но я провела в участке три часа в попытках достучаться хоть до кого-то, кто скажет, что вообще происходит. И была бы проблема в занятости полицейских, которые могли бы как муравьи носиться по участку туда-сюда, в спешке решая вопрос такой, казалось бы, важности. Но всё протекало на редкость лениво и вопиюще спокойно. Меня грамотно слали к чёрту каждый раз, когда я пыталась узнать, с чем они возятся: «Это конфиденциальная информация. Вы его родственница? Насколько я понял, нет. Мы свяжемся с его родственниками и уведомим их о задержании мистера Ирвина. Можете связаться с ними, чтобы что-то узнать. Позвольте мне продолжить свою работу, чтобы ваш друг не провёл здесь ни одной лишней минуты». А после осёл-офицер продолжал сидеть за компьютером, не спеша попивая свой свежезаваренный чай. Я ушла оттуда сама чуть раньше, чем меня выпроводили бы силой или, того хуже, в отместку решили задержать за нападение на полицейского.
После двенадцати часов безуспешных попыток достучаться до Эштона каким бы то ни было способом я в бессилии упала на диван и стала думать... обо всём. Вдруг я неправа, считая, что он ни в чём не виноват? Выгораживать убийцу — разве может быть что-то хуже? Да, совершить убийство. Одна мысль о том, что рядом со мной жил человек, поднявший руку на другого, решивший, что он имеет право лишать других жизни, вводила в исступление и награждала за мою слепоту желанием исчезнуть в ту же секунду. И вовсе не из-за злости, нет; злости совсем не было. А вот животный страх из-за того, что я натворила — да.
Боже, я думаю только о себе.
— Что-то ещё можно сделать, — со скрипом в голосе произнесла я, шмыгнув носом, — но я не...
Я стала внимательно рассматривать экран, пока он не потух. Какая-то мысль, мелькнувшая в мозге, ускользнула в то же мгновенье, когда и появилась. Что-то ещё можно сделать. Я знаю что. Но никак не могу добраться до этой идеи, схватить её и...
Сэм.
— Я придумала.
Я быстро потушила сигарету о столик, вскочила с дивана и перепрыгнула через подлокотник, ударившись об углы наставленных на каждом сантиметре комодов и тумбочек. Трясущимися руками я схватила телефон и принялась судорожно искать нужное везде, где только могла, пока мобильник не вырубился. Контакты, заметки, сообщения — всё пролетало мимо меня со скоростью света, но из всего потока одинаковых на вид слов, имён и номеров не удавалось найти того самого. Я стала обыскивать соцсети, которых и было-то всего ничего — твиттер и фейсбук, но в последней я нашла то, что искала.
Я зашла в непрочитанный диалог с Сэмом и увидела сообщение четырёхмесячной давности. Он прислал свой новый номер телефона, попросив звонить на него, если что-то произойдёт. Наверное, пора, наконец, начать полагаться не только на себя.
Сверив несколько раз переписанное с тем, что отправил мне сам Сэм, я была готова нажать на зелёную кнопку. Но всё никак не могла этого сделать. Будить его посреди ночи — это вообще хорошая идея? А если он переехал? Вдруг он передумал и решил завязать со своей прошлой жизнью, вычеркнув всех, включая меня? Или, может, он уже забыл обо мне? Насколько нагло (или даже жалко) я буду выглядеть, прося его о таком? Он запросто может отказать. Никто не верит Эштону, кроме меня и Калума. Не стоило говорить Ирвину, чтобы он слал к чёрту своего адвоката. Даже бесплатный адвокат лучше, чем быть без адвоката вовсе. Но что мешает мне попробовать? Нет, просто пробовать нельзя. Я обещала с этим разобраться. Теперь вся ответственность лежит на мне. И я сделаю всё, чтобы его вытащить.
Я нажала на кнопку и услышала гудки. Протяжные, чертовски долгие — настолько, что хотелось бросить трубку в ту же секунду. Мешала, как ни странно, моя трусость. Всё это время Калум стоял в проёме и смотрел на меня, но я не видела ничего, кроме его головы, очерченной пульсирующим фонарным светом с улицы. Я отвернулась, лишь бы не видеть его, ведь так мне становилось вдвое страшнее. И всё-таки плохая это была идея. Ничего не выйдет...
— Да, — неожиданно раздался сонный голос с того конца провода.
— С-сэм? — неуверенно спросила я, прекрасно зная, что это он, будто пыталась прощупать почву и понять, насколько он рад (или не рад) меня слышать. — Это я, Бетани.
Я услышала приглушённый шорох, похожий на скрип кровати. Вместо ожидаемого ответа послышался вздох, но я не могла понять, что он означал — то ли усталость, то ли облегчение.
— Я рад, что ты позвонила, — прошептал он. — Но уже поздно, мне не совсем...
— Да-да, я знаю, прости меня, но это очень важно, и ждать до утра нельзя. Ты говорил позвонить, как только нужна будет твоя помощь, и... В общем, я... Боже... — Я закинула голову назад, пытаясь подобрать слова и активно размахивая кистями рук в воздухе. — Кое-что случилось. Я не знаю, как тебе объяснить, это очень длинная история...
— Ты хочешь, чтобы я сейчас подъехал?
— Да! Да, было бы здорово. Прости, я знаю, нельзя в такое время, тем более комендантский час... Но это очень срочно, я... Я пообещала, что... — Всё крутившееся в этот момент в голове моментально растворилось, как по щелчку, стоило мне перейти к сути. — Понимаешь, это не телефонный разговор. Мне очень нужна твоя помощь.
— Хорошо, хорошо... Тогда я буду где-то через двадцать минут.
— Отлично! Правда, я больше не живу с Аланной — может быть, об этом я тоже расскажу, но чуть позже. Я встречу тебя на дороге. — Я прикусила губу, боясь, что он может отказаться. Ситуация казалась настолько хрупкой, что я пыталась поддерживать её балками со всех сторон, но всё валилось и ломалось прямо на моих глазах. Однако Сэм, кажется, был настроен решительно.
— Увидимся, Бетани, — тихо произнёс он, будто пытался никого не разбудить. — Я правда рад снова тебя слышать.
— Да, и я тебя...
Раздались частые гудки, и я оторвала телефон от уха. Что же я творю...
— В чём дело?
Калум оказался прямо за моей спиной. Дёрнувшись от испуга, я с грохотом уронила мобильник на столик, на котором лежали все вещи Эштона: его выдавленные до последнего тюбики краски, поросшая слоями этих красок палитра, кисти, мастихин с потрескавшейся ручкой, испачканные бумажные салфетки, карандаши и прочая мелочёвка, благополучно свалившаяся на пол. Я пыталась трепыхающимися руками собрать всё в кучу и сложить туда, где всему и место, ведь Ирвин меня убьёт, если хоть кусочек от его клячки будет лежать не там, где он его оставил. А вдруг не заметит, потому что не вернётся? Теперь это всё — хлам в прямом смысле этого слова? Будет лежать здесь, собирать пыль, пока кто-то не сметёт всё в мусорное ведро? А если придётся всё сметать мне, и все старания, как окажется, были напрасны? Что мне делать, если мой план провалится?
— Давай попозже об этом, я сейчас... всё из рук валится... да, боже, почему оно падает?.. Да чёрт возьми!
Я бросила палитру на пол, схватившись за голову. В следующее же мгновенье я, не успев того осознать, была повёрнута лицом к Калуму, а он пристальным, выверивающим взглядом пытался сосредоточить на себе мой.
— Я знаю, ты хочешь как лучше, — медленно выплывали слова одно за другим из уст Калума, будто каждое из них он с осторожностью отшлифовывал на станке до слепящего блеска — надо было, чтобы я запомнила каждую произнесённую им букву именно так, как он её преподносил. — Я тебе доверяю. Но я больше не собираюсь молча отсиживаться, пока ты держишь меня в неведении. Понимаешь?
Взгляд у него был не переживавшим и пытавшимся вывести меня на жалость, а — верно, ненароком, — наоборот, запугивавшим: карие глаза, под слабым фонарным светом превратившиеся в две чёрные бездонные пропасти, пытались впечататься своим видом в моё сознание, чтобы каждый раз, стоило мне хотя бы помыслить о том, чтобы скрыть от Калума что-то, я в то же мгновенье вспоминала о них. Для полноты картины он стискивал мое предплечье в своей ладони — тоже ненароком (я на это, по крайней мере, надеялась). Я лёгким движением высвободилась из его хватки и помяла кожу, чтобы избавиться от остатка щиплющей боли. От его взгляда я отвернулась, а то под ним хотелось забиться в угол и сжаться до размеров атома.
— У него бесплатный адвокат, который ничем не поможет. Я хочу найти того, кто его вытащит хотя бы под залог.
— На что ты хочешь его нанять? Если за Эштона кто-то возьмётся, с нас три шкуры сдерут за такое.
— Я знаю кое-кого и попросила его сейчас приехать. А он знает кого-то другого, кто знает, что можно сделать. А если ничего не решится, что-нибудь придумаем. Влезем в долги, дом продадим, кредит возьмём, ограбим кого-нибудь — да что угодно! Не будет он сидеть там до суда, ни за что.
— У нас нет трёх сотен, чтобы электричество оплатить, как тогда...
— Как-нибудь, — строго отрезала я. — Ты сказал, что доверяешь мне. Я сказала тебе, что происходит, а теперь доверься мне. Ты сказал, что доверяешь мне.
Калум молча кивнул головой.
— Я со всем разберусь. Я справлюсь.
Он сел на диван и потушил стремительно плавившуюся свечу. Я смотрела на него с минуту или две, пока, стоя в проёме, несколько раз прокручивала в голове наш разговор. В тишине, если прислушаться, было слышно, как в дрожи бились костяшки моих пальцев о деревянную дверную раму, и озноб этот не ослабевал, а становился лишь сильнее с каждой волной осознания. Я прислонилась спиной к стене и прижала руки к груди, делала глубокие вдохи и медленно выдыхала раскалённый воздух. Всё тело содрогалось так, словно меня окатили ледяной водой из ведра. Унять себя, казалось, просто невозможно: даже отказавшись от прокрутки тревожных мыслей, сохраняя как минимум внешнее спокойствие (которое выражалось только в отсутствии бездумной паники), руки никак не прекращали биться локтями о стену, ноги в случайные моменты подкашивались в коленях и плечи дёргались как от минусового мороза.
Я взяла на себя слишком много. Как мне вселить надежду на хорошее в других, когда я от одной только мысли о том, чтобы что-то предпринять, дрожу как осиновый лист?
Мне только восемнадцать лет. Кто в восемнадцать пытается вытащить человека из тюрьмы? И даже не за какое-нибудь вождение в пьяном виде, не за хранение травки, не за поддельные права, не за потасовку на улице или какой-нибудь херов угон чужой машины, а за настоящее убийство?
— Думаешь, он там не спроста?
Я всё вспоминаю о его шраме. О Велдоне Мюллере, о Тайлере — это просто совпадение? Или, может, у него появился тайный поклонник, решивший мстить за своего кумира? Или его хотят подставить? Кому понадобилось его подставлять? — Не хочешь перекусить? — Нет аппетита. — Молоко стухнет, если свет не включат, — сказал Калум, сгорбившись у холодильника с фонариком. — И мясо. И овощи... — Разве отключают электричество за долг в три месяца? — За три — нет. За единичный платёж после года неуплаты — вполне. — Здесь совсем никого не было? — Я переехал в другой район, когда он пропал. — Калум захлопнул дверцу холодильника и сел напротив меня, скрипя стулом, звеня чайной ложкой в одной руке и шурша йогуртом — в другой. — Его мама... Ну, в общем, здесь никого не было. Я внёс плату за месяц, когда он вернулся, и пообещал платить ежемесячно. А потом лишился работы, пытался поднять Эштона и... остался, в общем-то, ни с чем: с пустыми карманами, с злым, депрессивным другом и... — ложка остановилась в воздухе, пока Калум подбирал нужные слова. — счетами за учёбу. — Ты расплатился с ними? Худ снова замешкал, размышляя над моим вопросом, на мой взгляд, дольше нужного. Он стал активно соскребать остатки йогурта со стенок упаковки, пока она не стала выглядеть отполированной. — Да. Пришлось продать дом, но это нестрашно. — Ты жил там один? — Да. — Ни семьи, ни родных?.. — Нет. — Перебойный свет пламени освещал лишь часть лица Калума, но даже так я видела, с каким недовольством он отвечал на мои вопросы. — Прости. Не стоило тебя допрашивать. — Всё в норме. Повисла тишина. Мы молча сидели за столом, не считая нужным как-то разбавить неловкую паузу в разговоре. Но я вновь задумалась об Эштоне, из-за чего стала судорожно озираться, словно искала взглядом звук домашнего телефона — на случай, если я не услышала его, пока рассматривала капельки плавившейся свечки. — Когда должно пройти слушание? — Если оно ещё не прошло, то завтра. — Почему они так тянут? Нет никаких доказательств, что он причастен. Если бы были, сюда бы пришли с ордером на обыск, чтобы проверить весь дом на наличие оружия. Но они там особо не торопятся, я смотрю... — Я с грохотом откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. Я вновь прокручивала в голове одну и ту же карусель: шрам, Велдон, Тайлер. Шрам, Велдон, Тайлер. Шрам... — Он же не виновен? Калум застыл на месте. Мы ещё ни разу толком не обсуждали происходящее. Не арест Эштона, не то, как продвигается дело, не действия полицейских и их халатность. Именно происходящее. Он ни разу не дал понять, что волнуется сильнее «допустимого»; весь день он держался молчком, хотя я знаю, насколько ему страшно. Определённо не так, как мне. И то, что он замер, стоило задать мне такой простой вопрос, тому доказательство. Парень поджал губы и опустил взгляд на пустую пачку из-под йогурта. Проглядеть его эмоции на этот раз было сложнее, чем рассмотреть очевидную раздражённость из-за личных вопросов. Он снова превратился в коробку, внутрь которой нельзя было заглянуть, особенно в кромешном мраке. Но чуть меньше, чем через минуту, он поднял на меня свой взгляд; уголки губ опустились, а лицо выражало уверенность. — Нет. Не виновен. «И знаешь, что пугает меня больше всего, мам? Даже если это он, даже если это всё его рук дело – я найду этому тысячу оправданий. Я ни за что не поверю, что Эштон – убийца, даже если буду знать это наверняка. Просто потому что я не могу. Не могу». Раздалось громкое стрекотание. Это он. Я подбежала к телефону, висевшему в комнате, и мгновенно подняла трубку. Послышался голос робота: «Звонок из городской тюрьмы Прескотта...» Я с замиранием дождалась вопроса об оплате звонка и дрожащим, но громким голосом ответила «да». — Эштон? — Да, это я. Я с облегчением выдохнула, но сердце не переставало колотиться с катастрофической силой. — Ты в порядке? Что происходит? — Завтра утром будет суд, — измотанно ответил Ирвин. — Мне предоставили адвоката, но, честно сказать, он феерический долбоеб. В лицо я его, конечно, не видел, но слышал замечательно. — Он громко выдохнул, выдержав недолгую паузу. — Не знаю, стоит ли вообще рассчитывать на то, что меня выпустят хотя бы под залог. Мне тут вопросы задаёт каждый мимо проходящий — я не уверен, что это вообще законно, но моего адвоката здесь нет, чтобы сказать наверняка. Он там прохлаждается с теми, кто пытается выбить у меня признание. Я прислонилась лбом к стене, закрыв глаза и потерев их пальцами. Всё хуже, чем я надеялась. Но ожидаемо. — Я могу как-то помочь? — Не знаю. — Какие у них вообще доказательства против тебя? — Из того, что я успел запомнить, пока они тараторили, — отчим, конфликт с Тайлером, проблемы с полицией, моя внезапная пропажа, и каким-то боком они привязали ко всему то, что я нигде официально не работал. Думают, наверное, что я наркотики толкал или наёмником работал. — Лучше такое не говори. Разговор прослушивается. — Да? Похуй. — Это не шутки, Эштон... — Я за сутки уже это успел понять. Было время подумать между обвинениями меня то в одном убийстве, то в другом. — Прекрати. — Ты бы лучше помолчала, Джефф, потому что не ты сейчас стоишь в участке у вонючего телефона под присмотром как минимум трёх копов, которые потом отведут тебя в допросную и обвинят во всём, в чём, блять, только можно, просто потому что ты когда-то там обосралась и теперь заслуживаешь, чтобы тебя оклеветали убийцей! — процедил Эштон сквозь зубы, стараясь вдолбить мне в голову каждое сказанное им слово. Он замолчал. Я оторвала телефонную трубку от уха и прислонила к груди, чувствуя подступающие слёзы и не желая, чтобы Ирвин услышал хоть один мой неровный вздох. Он прав. Если его собираются обвинять, они не станут брать во внимание, что Эштон говорил по телефону, — его просто обвинят, без лишних слов, и он это прекрасно понимает. Если я стараюсь сгладить углы, предоставить ему хоть какое-то алиби, словно у Эштона его нет — значит ли, что я не верю в его невиновность? Или я просто хочу его вытащить как можно скорее? Верить ему или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Верить или нет? Да или нет? Да или нет? Да или нет? Да или нет? Да или нет? Да или нет? Да или нет? Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или нет. Да или...Первое, что бросилось мне в глаза, — это большой шрам, рассекавший его левую бровь.
— Пока что могу отдать должное этому психу за выбор жертв. Попадает точно в уебков.«Меня в городе недолюбливают не потому, что я «пропавший без вести сомнительный тип, который чудом не сдох за семь месяцев», а потому, что у меня постоянно были проблемы с отчимом. Мне не жаль, что какой-то шизик его распотрошил. Он получил по заслугам»
— Бетани, я этого не делал. — Хорошо. С груди словно свалился гигантский булыжник, а вместе с ними — вся моя кожа, и я осталась дрогнуть от холода без всего. Руки потряхивало — как, впрочем, и всю меня, — и я тяжело дышала через рот, потому что от слёз забился нос. Нельзя, чтобы он знал, что мне страшно. Ему в сто раз страшнее. — Скажи своему адвокату, чтоб шёл куда подальше. Я что-нибудь придумаю... — Что-нибудь придумаешь?! Меня же, блять, на пожизненное посадить могут, а ты решила устроить конкурс «фантазёрка года»?! Пиздец... — Да твою ж мать, прислушайся ко мне хоть раз! Я с грохотом положила телефон обратно на рычаг, не дослушав Эштона. Я вытерла мокрые ладони о штаны, медленно, будто под прицелом, продвигаясь к дивану. Калум поставил свечку на журнальный столик, и она своим крошечным огоньком освещала пространство не дальше подсвечника, который был размером с коробку из-под сигарет, лежавшей рядом. Я вытащила одну из пачки и поднесла к пламени, а затем, зажав между губами, медленно вдохнула едкий дым, не спеша выдыхать. В этот момент, кажется, прекратилось даже тиканье часов. Я сидела посреди гостиной одна, с мятой, тлеющей во рту сигаретой, без света, с единственной, стремительно тающей свечкой напротив меня и с абсолютной пустотой в голове — от этой безнадёжной тишины внутри меня мне хотелось, чтобы в стенки моего черепа начали беспрестанно вбивать гвозди и сверлом вкручивать саморезы, лишь бы я лишилась возможности слышать себя саму. Я услышала лёгкий скрип половиц, доносящийся из коридора, но не обернулась на него. — Что с ним? — Не спрашивай, — ответила я на выдохе, опустив голову, хоть и знала, как больно было Калуму это слышать. Я не могла выдавить из себя ничего: ни слов поддержки, ни воодушевляющего вранья, ни приободряющих фраз, чтобы хотя бы он смог мыслить позитивно в этой ситуации. Это было чертовски несправедливо — самому близкому Эштону человеку не дать возможности банально знать о том, что его непременно касалось, на что ему, наверное, было не наплевать больше нас вместе взятых. Не дать ему шанс узнать о том, что Ирвину грозило с самого начала, не дать шанс бороться за него в участке, потому что надо было хоть кому-то оставаться спокойным, не дать шанс поговорить с другом, с которым ты провёл всю свою жизнь и которого рискуешь на всю жизнь потерять. Мне было стыдно перед Калумом за всё, на что ему не хватило шанса. Но я не могла по-другому. По-другому я и не могу. — Ещё можно что-то сделать? — подавленно, но с надеждой спросил он. Я стряхнула пепел в подсвечник и осмотрелась по сторонам в поисках телефона и взглядом наткнулась на загоревшийся экран, трещины на котором особенно хорошо проглядывались в темноте. Должно быть, Худ нашёл его, когда я ушла.— Ты слишком не уверена в себе. Я всегда тебе это говорила.
Какая глупая попытка приободрить себя… Мама, очевидно, говорила не об этом. Если бы она только видела, чем я сейчас занимаюсь… Не знаю, разочаровалась ли бы она во мне. Я вершу благое дело, спасти невиновного от клеветы – это ведь благое дело, да? Или я опять себя обманываю; только-только определилась, и тут – бам! всё заново, я снова во всём сомневаюсь, опять я не понимаю, где есть правда. Точно ли правда в Эштоне? Точно ли он настолько чист, чтобы называть его невиновным? Я не говорю об обвинениях, о городских слухах и откровенных выдумках помешавшихся стариков, ищущих подпитку для преддеменционного скучающего рассудка. Дело в нём, в человеке, которого в себе носит Ирвин. С точки зрения закона он, может, и не совершал ничего, за что можно было наложить на него даже пресловутый штраф, но то, как он мыслит, как говорит о тех, кто умер, поощряя чудовищного головореза – может быть правда в таком человеке? Благое ли дело – спасать его? Это – моральный эталон? И ведь не в одном Эштоне всё дело. Что же я? Я – правда? Или я – ложь? — Кто-то едет, — прошептал Калум, тем вырвав меня из пучины собственных мыслей. Я подошла к окну, осторожно отодвинув штору. Фонарь, запыхавшийся от нескончаемых попыток осветить улицу, окончательно погас, и небольшой радиус улицы, в который попал и наш дом, погрузился во мрак. Вдалеке я сумела разглядеть медленно подъезжавшую чёрную машину с выключенными фарами. Стремглав я метнулась в коридор, задевая бутылки и чуть не уронив расплавившуюся свечу на кипу бумаг. Услышала лишь, как Калум ругнулся на меня себе под нос, и затем выскочила на улицу, надеясь, что водитель заметит меня в тусклом свете фонаря соседнего столба, чуть затрагивавшем нашу лужайку. Я вскинула руки и стала активно ими размахивать, пока автомобиль не сбавил и без того мизерную скорость, собираясь припарковаться у тротуара. Меня вдруг окинуло вихрем тревоги, а в груди поселилось неумолимое желание сбежать. Точка невозврата… страшно приближаться к ней, не зная, что будет дальше. Всё решится в ближайшие минуты, хоть я и думала, что ждать придётся ещё минимум до утра. Я всю жизнь была молчаливым наблюдателем и не решалась ни на что, пока меня не вынудит что-то или кто-то свыше. И сейчас, когда я должна разрешить всё сама, мне кажется, что я оказалась на этом месте по ошибке, по одной, сука, непредусмотрительной оплошности. Если бы я только знала, когда был решающий момент… Сделала бы всё, лишь бы избежать этого. Двигатель заглох. Переминаясь с ноги на ногу, я в ужасе ждала следующего шага. Дверь автомобиля раскрылась, показалась коротко остриженная голова. Я сделала два трусливых шага вперёд, благодаря которым сумела в темноте разглядеть утомлённое, но взволнованное и переживающее за меня лицо. Сэм пошарил по карманам, убедившись, что всё нужное было при нём, и тихо закрыл дверь автомобиля. Несколько мгновений мы разглядывали друг друга издалека, не осмеливаясь пойти навстречу. Хватило одного полудвижения, чтобы я рванула к нему и крепко обняла, уткнувшись носом в его грудь. Он принялся успокаивать меня, гладя по спине – я и не заметила, как начала рыдать. Прошла, казалось бы, вечность, прежде чем я услышала хлопок двери с другой стороны машины. Поначалу мне и в голову не пришло, что Сэм мог быть не один. Я оторвалась от него, вытирая тыльной стороной руки слёзы и заверяя, что со мной всё в порядке, а потом, заметив краем глаза движение сбоку, обернулась. По ту сторону машины стояла женщина, склонившая голову набок и сочувственно наблюдавшая за мной. Этот взгляд… Меня обдало холодом по всему телу. Миссис Пирс, мой психолог — именно та, к которой меня таскала какое-то время миссис Патрик, заправила прядь волос за ухо, устремив взгляд вниз. Я отшатнулась от Сэма, перемещая свой взгляд с него на неё, с неё – на него. — Это… моя жена, Рут. Она посчитала, что сможет чем-нибудь помочь. В чём бы ни было дело. Жена… Словно предвидев назревший у меня вопрос, Сэм прервал любую попытку спросить у него что-то по этому поводу. — Поговорим об этом чуть позже. Лучше зайдём в дом, пока нас не увидели. Он обошёл меня и направился в дом, оставив позади меня и свою… Рут. Я, верно, совсем не следила за тем, как на неё смотрела, но она никак не реагировала на мои косые взгляды (должно быть, профессиональный навык), держась уверенно и с уместной холодностью в поведении. Когда вперёд меня ушла и она, я вышла на дорогу и стала рассматривать дом, в котором раньше жила. В моём окне привычно не горел свет, который не включали там, должно быть, с тех пор, как я ушла. Неяркий настольный светильник чуть выглядывал из-за прозрачного кружевного тюля в гостиной, но никакой жизнью в этой комнате и не пахло. Скорее, табачным дымом и перегаром — от отрубившейся на полу Аланны. Я взглянула на дом Ирвина, в окнах которого потихоньку начали виднеться загорающиеся одна за другой свечки. Сделав глубокий вздох, я сбросила с плеч тревожную дрожь и нацепила на себя напускную уверенность. Предстоит тяжёлая ночь, которая, верно, положит начало тяжёлым временам. Все в доме должны думать, что я знаю, что делаю, и что у меня нет ни толики сомнений. Но красные, заплаканные глаза – они никуда не денутся.
