В целости и сохранности

Дверца машины захлопнулась, и Сокджин позволил себе выдохнуть после того, как затаил дыхание на целую минуту (или на пять минут? Пятнадцать? Может, на целый час?). За зеркальной пленкой окна вспыхивали и щелкали камеры папарацци. По опыту Сокджин знал, что на снимках проявится только темный силуэт в плотном пальто из шерсти в салоне с кожаной обивкой светло-бежевого цвета. Но он всё так же сидел без движения, тихо и мирно; король закрыл глаза, сложил руки на коленях и ждал. Всё ждал и ждал. Дверь с другой стороны открылась. Его телохранитель скользнул внутрь, сел рядом и закрыл дверь. Страж потянулся за ремнем, слегка поморщившись от своего усилия. Замки на дверях замкнулись. Двигатель ожил и заурчал. Автомобиль плавно тронулся с места, ловко лавируя в группе журналистов, и выехал с кладбища. Машина выехала на шоссе, и только теперь Сокджин спокойно вздохнул. – Я думаю, – деликатно проговорил телохранитель, – что все прошло как нельзя лучше. Если учитывать происходящее. – Вы правы, – обронил Сокджин сквозь сжатые зубы. Он не плакал. И слезинки не упало. Не вешать нос, ведь так? (Глупо как-то. Бессмысленно. При чем тут нос?). Он не всплакнул во время надгробной речи. Во время церемонии, пусть даже простой и скромной, глаза остались сухими. Он не разрыдался у гроба, не дрогнул при залпе ружей. Сокджин не потерял лица и тогда, когда все подходили к нему и пожимали руку, не смея заглянуть в глаза. Каждый выражал соболезнование его утрате, каждый говорил, что прежний король был велик и что мир без него опустел. Каждый в трудную минуту всем сердцем болел за нового короля. – Может, стоит остановиться и подкрепиться горячим шоколадом? – неуверенно и несмело предложил телохранитель, словно говоря с ребенком. – Погода холодная, а вы много времени провели на улице и... – Минхо, прошу вас, – прервал его Сокджин. Губы произнесли незнакомое имя, а в груди сжалось, и внутри всё оборвалось, и в горле встал ком. – Не надо меня опекать, мы не друзья. Вы охраняли моего отца. Быть может... – он должен дать Минхо шанс. – Быть может, однажды мы подружимся. Но просто... – Не сегодня, – докончил страж. В его словах не было ни капли досады, ни отзвука гнева, и боже, боже, как же Сокджин ненавидел Минхо. Хотя и стыдился себя. В голосе Минхо слышалось неподдельное сочувствие, и король в одну и ту же минуту и злился, и чувствовал благодарность. – Я понимаю, Ваше Величество. В голове возникла ничем не скованная, совсем не прошенная мысль, пугающая, болезненная и угрюмая: "Намджун не назвал бы его Вашим Величеством". Всё неправильно. Каждая молекула, каждый атом, каждое малое мгновение. Он расположился на заднем сидении проклятого автомобиля, рядом сидел Чхве Минхо и глядел в окно. А должен сидеть Намджун. Намджун просто должен быть рядом. А его не было, и Сокджин не мог вынести разлуки. – Я всего лишь хочу домой, – выговорил Сокджин, тяжело ворочая языком. – Всего лишь... Всего лишь вернуться домой. Тишина на мгновение. И Минхо ответил: "У вас много дел". Да, теперь Сокджин – король, и у него столько дел, столько дел. Но разве нельзя подождать? Всего пару дней. Только лишь пару дней.

***

Автомобиль застыл перед дворцом. С небес нещадно лило, но Сокджин не стал дожидаться, когда Минхо откроет дверь и услужливо поднесёт зонт. Монарх отстегнул ремень, распахнул дверь машины и выступил на гравий. Телохранитель заспешил следом и сумел-таки поравняться с Сокджином; запыхавшийся и слегка встревоженный Минхо боролся с зонтиком: "Ваше Величество, дождь льёт как из ведра. Вы же..." – Я – король, – возразил Сокджин, слегка бравируя, но чувствуя себя немного глупо. И всё же ему было чуточку наплевать на всё (Хотя было одно важное дело). Дождь шумел необычайно громко, капли разбивались об асфальт дороги, о крышу машины. – Я очень ценю вашу заботу, но при всем уважении я предпочитаю думать, что король может делать что пожелает. Ведь так? Минхо уставился на него, раскрыв рот. От изумления телохранитель не находил слов. И зонтик в его руке раскрылся с тихим чпоком, словно пытаясь разрядить атмосферу. – Э... это... – Минхо сомкнул рот. Клацнули зубы. А страж пытался понять, куда же сместилась новая точка отсчёта в устоявшейся системе. – Но ваш отец всегда... – Отец прежде всего старался убедить меня в том, – веско заметил Сокджин, пусть он и злился на себя в ту минуту (он всегда ярился, когда приходилось улаживать дело с Минхо. Справедливости ради, хранитель был ни при чём. Он был совсем не виноват. Несчастный малый попался под горячую руку). – Что мы с ним совсем разные. Король глубоко вдохнул. Смежил веки. А дождь всё лился на голову и мочил волосы, забегал за ворот и тек по спине упорными струйками, так что рубашка льнула к телу. – Прошу меня извинить. Пойду возьму себе чая, а потом – в кровать. День... День выдался тяжелый. – Я могу позвать камердинера, – затараторил Минхо. Он всё же поднял над своим королём зонт, но напрасно. Сокджин вынырнул из-под зонта незадачливого стража и заспешил к двери. – Чимин принесёт вам чаю. Если желаете, то можете пойти в свои покои и... – Я – ваш король, – повторил Сокджин. Повторил словно тысячу раз. Жуткую, горькую тысячу. Сколько он просил, чтобы не резали тосты для него, не вытягивали стул для него. Перестаньте, бросьте, оставьте. Хватит постоянно делать всё для него. (Если уж выбирать, то пусть делает Намджун. Это должен быть Намджун. Но ведь его не было, и всё валилось из рук, и весь свет был не мил). – Я могу делать все что душе угодно. И сейчас мне угодно получить свой чай. – Хорошо, – пробормотал Минхо под нос и наклонился, чтобы открыть дверь Сокджину, но слегка скривился от боли. – Всё верно. Вы вольны делать всё, что хотите. – Я – король, – произнёс Сокджин. Слова разлетелись пустым, зловещим эхом. Он мог делать всё что заблагорассудится (всё, что в голову взбредёт. Слабое утешение). Он приостановился в фойе и чуть повернулся – совсем чуть-чуть, чтобы зацепить Минхо краем глаза – и склонил голову в лёгком кивке. – Спасибо. За вашу службу. Я знаю, что вам несладко приходится. – Всем тяжело приходится, – Минхо заговорил опасливо, тихо. Фраза повисла обоюдоострым клинком. – И вам тоже. Всё хорошо. – Ничего хорошего, – Сокджин развернулся и зашагал в глубины дворца, направляясь к кухням. – Совсем ничего.

***

Он знал, что весь двор шептался за его спиной. Знал, но ему было начхать. Пусть болтают сколько вздумается. Король заходил в комнату, и смех служанок замирал в тишине; он переступал порог зала советов, и все политики выпрямлялись в своих креслах, а на лицах выступали одинаковые виноватые мины. Стоило шагнуть в кухню, и весь шум-гам, который обычно поднимался на кухне при готовке ужина, стихал, а повара выжидательно замолкали. Сокджин ведь король. Монарх, чёрт побери. Был у него один сумасшедший предок, что правил 34 года и любил назначать на важные государственные посты разную водную птицу и домашних любимцев. Был еще один чудак, отрекся от трона ради седла жокея, а потом проигрывал скачки одну за другой. Не счесть разных сумасбродов, что правили до него, но чьи безумства остались в анналах истории лишь забавными байками. А он всего-то хотел сам взять себе чаю, но все вокруг конфузились так, будто он просил ходить их голыми. Сокджин переступил порог кухни и кашлянул, прочищая горло. Вся суматоха и кутерьма, что царила на кухне, тут же улеглась, и вся дворня застыла в напряженном внимании. Король снова откашлялся. – Чашку чая, пожалуйста, – громогласно объявил Сокджин, уставившись глазами в точку поверх голов окружающих (прием, взятый на вооружение после уроков ораторского искусства). – С перечной мятой. Не слишком горячий. Добавьте столовую ложку мёда. И ещё два... Нет, три маленьких пирожных, таких, которые на вкус как тыквенный пирог. Знаете, не тыквенный пудинг, а именно пирог. Тишина и молчание. Люди застыли как громом пораженные. Сокджин повёл бровью: "Мне нужен, – произнёс он ровно, спокойно и грозно, совсем как отец в потрясающем величии своих лучших лет. – Чай". Промелькнул коротенький миг, но Сокджин мог поклясться, что слышал, как вокруг стучали сердца (будто тигр, что затаился в траве посреди мирного стада). Но потом все вскочили и засновали. Едва ли прошло полминуты, а поднос уже поднесён королю. Собранный поднос вмещал чашку чая с медом и перечной мятой, и она стояла на блюдце, а в вазочке возвышалась одна-единственная нежнейшая белая хризантема. Три маленьких пирожных, на вкус как тыквенный пирог, не пудинг, а именно пирог, пестрели на том же подносике. Горничная, что держала утварь, резво выставила поднос и присела в трясущемся реверансе, не отрывая глаз от земли: "Для меня будет честью проводить..." Сокджин протянул ладони и бережно вытянул поднос из рук, ходивших ходуном: "Я возьму. Не нужно так утруждать себя. Благодарю". Выйдя из кухни, он застопорился на минутку, чтобы перевести дыхание. Сокджин понимал, что такое с его стороны выглядит немного бестактно, но он хотел послушать. Он просто хотел узнать. Он знал, о чём толкуют люди и лез из кожи вон, чтобы не замечать совсем ничегошеньки. Но порой ему выпадала удобная возможность, и он просто пользовался случаем удовлетворить свое любопытство. Просто замереть у двери и подслушать, совсем как злокозненная тетушка. Целую минуту стояла тишина. Он уже хотел было бросить свою затею и уйти, но потом зазвучал голосочек. Приглушенный и боязливый. – Как думаете, он когда-нибудь придет в себя? С тех пор, как Намджун... – После такого человек не оправляется, – ответили сурово и твёрдо. – В любом случае, если оклемается, то ещё нескоро. После такого человек не оправляется. Сокджин крепко зажмурился и закусил губу. Пальцы тисками вцепились в ручки подноса. Он придёт в себя. Обязательно. Ведь у него есть чёткий план, и есть ради чего жить, и... Ладно, ладно, он больше не будет прежним. Хотя такое можно сказать о чём угодно. Изменился же он после встречи с Намджуном. И в тот самый первый раз, когда страж в прямом смысле слова принял удар на себя, принц ощутил перемену. А когда Намджун заслонил его собой от падающих лесов в зимней резиденции, Сокджин опять же стал другим человеком. Он больше не будет прежним. Хотя, если брать во внимание всё произошедшее, он не мог сказать, что не хочет расти и меняться. Он не хотел быть тем, кем уже был однажды. Он не хотел быть человеком, который не видит, сколько незаметного, малопочетного труда делается для него. Он хотел бы смеяться над глупыми шутейками, летящими в прикрытое ладонью ухо. И ни за что на свете он не хотел терять дорогое ему чувство. Сокджин хотел чувствовать, что о нём заботятся, тревожатся по-настоящему, что любят всем сердцем, что отдают всё бескорыстно. Дворец огромный. Слишком большой. Надо было попросить горячего чаю. Пока доходил до спальни, пар перестал старательно отрываться от чашки. Не слишком горячий напиток плавно остыл до комнатной температуры. Прошло несколько долгих секунд, пока Сокджин смышлял, как удержать поднос (с чашкой, вазой, с тремя пирожными – на вкус как тыквенный пирог). Он сумел тихонечко открыть дверь и проскользнуть внутрь. Ничего не уронил, не разбил и даже лицо сохранил. Он закрыл дверь ногой, а замок сомкнулся с громким щелчком, эхом разнесшимся по просторной до нелепости спальне. Так что король ругнулся сквозь зубы и зашаркал вперёд в полутьме (окна, не прикрытые занавесью, впускали зеленовато-желтый свет бесновавшейся зимней бури). Чашка подпрыгивала и дребезжала на блюдце, чуть не опрокинулась и почти рассталась с содержимым; Сокджин еле-еле спас положение, но разбрызгал перечную мяту на поднос, окропил свой рукав и слегка намочил пол. – Ты плохо справляешься. – Закрой свой большой рот, – посоветовал король, и хотя он выдержал недовольный тон, внутри разлилась теплота. – Я только учусь, ясно тебе? Ты же всегда говорил, что мне надо всё делать самому. – Для себя. Но не для меня же, – Сокджин притулился на краешек матраса и осмотрительно разместил поднос на одеяле. Он выровнял чашку на блюдечке и не смел поднять глаз. Но большая ладонь накрыла его руку, а пальцы обвили запястье. Так что Сокджин нашёл в себе силы вскинуть голову и посмотреть Намджуну в глаза. Хранитель короля сжал его руку чуть сильнее. – Странно всё это, Джин. – Тебя ранили, – выдавил Сокджин, отнял свою руку и поправил поднос на коленях Намджуна. – Ранили, когда ты меня защищал. Принести чай, пожалуй, самое меньшее, что я могу сделать для тебя. Намджун с детским любопытством потрогал пирамидку из пирожных здоровой рукой. Правая рука безвольно лежала на матрасе, слабая и немного бестолковая. Телохранитель сидел без рубашки, плотные белые бинты облегали широкую грудь и взбирались верх по правому плечу; толстый слой марли выглядывал из-под краев. Черные волосы растрепались, где-то пряди прилипли к коже, а где-то стояли торчком. Никогда еще Сокджин не видел такого лохматого гнезда на чужой голове. Правая сторона груди, не прикрытая перевязкой, была испещрена синяками разного цвета: от пурпурного и красного до зеленого и жёлтого там, где рана заживала. Доктора заверили, что страж будет как новенький. – Как я люблю эти пироженки, – признал Намджун, взглянул на короля и улыбнулся. Улыбка вышла бледной и кривой, но ямочки никуда не пропали. – Ты запомнил. – Честно говоря, не могу понять, что в них такого, – отозвался Сокджин, взглядом изучая покрывало. Складки расшитой ткани он разгладил рукой. – Почему бы не съесть простой пудинг? Или тыквенный пирог? Зачем пытаться совместить два в одном? – Я никогда не умел отделить одно от другого, – ответил страж. Мгновенье они помолчали. – Как прошли похороны? – Ужасно, – Сокджин смахнул челку с глаз. – Даже хуже, чем я ожидал. Папарацци повсюду. Я-то думал, что смогу спокойно проводить отца в последний путь. Я бы не хотел, чтобы каждое несчастье моей жизни превращалось в фоторепортаж. – Прости, что заговорил об этом. – И тебя там не было, – Сокджин не смог промолчать и одарил чашку тяжелым взглядом. Ну вот, точно остыла. Время не рассчитал. Надо повторить и принести чай несколько раз. Десять. Сто. Может, и тысячу. Сколько потребуется. – Тебя не было рядом. Вот что было ужасней всего. Намджун замер на мгновение. Он лежал на монаршей кровати, да только неловкость повисла в воздухе на робкое, неуверенное мгновение. Но вот он уже спихнул поднос с коленок. Чай пролился на одеяло. Сокджин заметил. Не мог не заметить, но кому какое дело? Намджун потянулся к нему и положил ладонь на его затылок, зарылся пальцами в его волосы. Обхватил так, что не уйдешь. Но ласково и бережно. Порывисто вдохнул и притянул к себе. Первый поцелуй они разделили два дня тому назад. Намджун очнулся после операции, а Сокджин чахнул около больничной койки в полнейшем раздрае. Монаршее лицо пошло пятнами, глаза опухли от слез, а горло саднило от долгих рыданий. Намджун проснулся, но очумевший и словно пьяный. Сознание спуталось, и пришла боль. Но Сокджин был рядом. Королю пришлось пробиваться к нему с боем, но он был рядом. Он хотел увидеть, как страж очнётся. И когда Намджун сделал первый осмысленный вздох, когда открыл глаза (которые не могли ни на чем остановиться), Сокджин вскочил как ужаленный, склонился над больным и обрамил его лицо ладонями. Бог свидетель, король хотел сделать что-то, подобающее случаю, например, спросить, как Намджун себя чувствует. Может, тому что-то надо. Может, Сокджин хотел признаться, что волновался до чертиков, но... Но он простонал тихое "Слава Богу" и приложил соленые губы к губам Намджуна. Из этого могло выйти невесть что. Может, король допустил тяжелейшую ошибку в своей жизни. Он мог разрушить всё. Но нет. Потому что Намджун ответил (он ответил). Страж вздохнул, откинулся на подушки и позволил Сокджину целовать себя. Прикрыл глаза. Раскрылся навстречу и гортанно простонал, пока монарх нависал над ним. Позже Намджун раскрыл все карты. Он думал, что спал и ему снится сон. – Значит, ты уже видел такой сон? – отшутился Сокджин. Он лежал рядом с Намджуном и обводил его черты рукой. Телохранитель повернулся к нему и посмотрел немного неверящим взглядом. – Да. С тех пор минуло два дня. Сокджин все настаивал и настаивал, чтобы телохранителя для выздоровления поместили в монаршие покои. А когда доктора дали добро, все завертелось. Намджуна пичкали обезболивающими, и мысли его мешались в кучу. Сокджин опекал его каждую минуту, совсем как Намджун в свое время носился с принцем. Но король должен был напоминать слугам каждую минуту, что он, на минуточку, король. И все ради того, чтобы самому дойти до кухни и достать завтрак. Но слуги учились скоро и теперь не мешали Сокджину, а только расходились по своим делам, шушукая по дороге. Вот только Намджун, которого кормили обезболивающими, не учился вовсе. Когда страж понял, что из королевской спальни устроили больничное крыло, он чуть не умер от стыда. Тот самый Намджун, что стряхнул поднос, обнял Сокджина и привлек к себе. Каждый их поцелуй был медленный, неуклюжий и невесомый. Сокджин боялся навредить раненому, а страж опасался нарушить придуманные границы. Но в этот раз вышло по-другому. Да, они осторожничали, но не медлили. Не было неловкости. Намджун нашел его губы, и у Сокджина весь дух вышибло прочь. Язык проник через преграду и начал изучать рот другого. Телохранитель целовал его с чувством сродни отчаянию. – Прости, – пожалел Намджун, оторвавшись от губ (ладонь все так же покоилась на шее Сокджина. Лбом он прижался к любимому, а глаза прикрыл. Хоть и оторвался, но был так близко, что слова туманом оседали на влажных губах другого). – Прости, что не смог быть рядом. Сокджин облизнул губу. Постарался дышать ровнее. – Ладно. Безнадежно. Просто безнадежно. Нельзя ясно думать, когда Намджун лежит перед тобой полуголый. – Ладно уже, – невозможно спокойно думать. Так что король бросил свою бессмысленную борьбу, насел на телохранителя и принялся расцеловывать скулу. На которую брызнула кровь, когда Намджун принял пулю. – Никакого больничного, если мне снова придется хоронить отца. Что думаешь? – Ну да, наверное, – просипел Намджун и задрал голову, обнажая шею. – Чёрт, Джин... Сокджин застыл на месте. И отодвинулся: "Всё хорошо? Можем перестать, я ведь знаю, ты еще..." Ему пришлось оборвать речь на полуслове. Потому что Намджун качнул бедрами, резко, почти инстинктивно. И Сокджину пришлось уцепиться за изголовье кровати, чтобы сохранить равновесие и рассудок. Стояк Намджуна проехался по его члену, и он захлебнулся на вдохе (он ведь даже не понял сначала. Ничего не понял). – Я в порядке, – пробасил Намджун грудным голосом. – Хотя мне кажется... Мне кажется, что я умер и где-то в раю. Как думаешь, все взаправду? Все реально? – Более чем, – выдохнул Сокджин, снова приник к своему хранителю и впился в его губы (почти) со всей души. При здравом размышлении Сокджин все же не мог вспомнить тот миг, когда ему захотелось целовать Намджуна. Честно говоря, он не мог позволить себе сесть и поразмыслить хорошенько, но... Но он был уверен, что хотел поцелуя годами. Да, точно, долгими годами. Потому что он знал Намджуна всего месяц, но не выходил без него никуда. И это чувство с годами не превратилось в привычку. Эта привязанность все прибывала и прибывала в силе. Доходило до того, что когда Намджун захаживал в его спальню на ночь после утомительного дня, Сокджин не сразу вспоминал, что вообще-то телохранитель будет спать у себя. Годы прошли. А теперь они целовались. Лучшего король и желать не смел. Намджун пытался одолеть пуговицы на рубашке Сокджина и все возился с ними. Правая рука пока особо ни на что не годилась – пуля прошла глубоко, сквозь мышцу и сухожилия, и даже задела кость – но видит бог, он очень старался. Он прикладывал столько сил, даже язык высунул от усердия. Даже немножко мило. А перламутровые чертовки все утекали из трудных рук. – Нужна помощь? – Нет уж, – прогремел Намджун, но четвертая пуговка снова предательски ускользнула из тисков. – Ладно, ладно, помощь лишней не будет. – Знаешь, не нужно так стремиться раздеть меня, – игриво промурлыкал глава государства. Он распахнул сорочку и отправил её на пол. Он сохранил веселую ноту в голосе даже тогда, когда руки хранителя пробрались под нательную рубашку. – Я уже не мальчик. Хм, я ведь король целой страны. Думаю, мне вполне по силам снять одежду самому. – Я с удовольствием вам помогу, Ваше Величество, – Намджун склонился вперёд, закрыл глаза и приложился ко гладкой грудине Сокджина. Он прошептал пышный титул у самого бархата кожи. – Умный правитель знает, когда принять подмогу. – Не зови меня так, – владетель отвечал приглушенно, потому что стягивал майку через голову. Нательная сорочка присоединилась к оксфордской рубашке на полу. – Мне так не нравится, и ты это знаешь. – Тогда Сокджин, – пробормотал Намджун в его грудь, обнял одной рукой и притянул ближе. Привлек ближе, поцеловал припухшими губами, накрыл ртом сосок. – Джин, Джин-а. Дорогой. Сокджин не смог удержаться от стона. Возможно, он бы стыдился, да только отчего было смущаться? Ведь Намджун был рядом, живой, не совсем здоровый, но живой. Он терзал другого губами и делал невообразимое, заставлял чувствовать неизведанное. Так что сгорать от фантомного стыда? Боже, ни за что. – Дорогой ты мой, – Сокджин потянул Намджуна за волосы. – Я такой дурак, ты знаешь? – Ага, – отозвался хранитель, обдавая сосок теплым воздухом. Сокджин легко припечатал ладонью по черной головушке: "Грубовато. Я имел в виду... Ах... Я хотел сказать, что, похоже, хотел быть с тобой. Хотел долгие годы. И чтобы я мог понять это, тебе пришлось словить пулю. Какой же я глупец. Вот и вся любовь". Намджун выпрямился и испытующе посмотрел на него: "Долгие годы? И что значит "хотел быть с тобой"?" Ой, не то. Сокджин замер без слов. Ошибка. Он забылся и смолол чепуху. И ведь... и ведь у него не было оснований так опрометчиво раскрываться. – Не знаю, что и сказать, – сбивчиво промямлил он в ответ. – А что... Что ты... – Я любил тебя все эти годы, – мягко оборвал его Намджун, понизив голос до теплого шепота. Страж опустил голову. – Помнишь, как два года назад мы поехали в Намдоль? Я еще не говорил с тобой... – Это когда ты вел себя как последняя скотина? – вклинился Сокджин. – А мне безумно не хватало друга? Да, я помню. – Со мной тогда провели разъяснительную беседу, – продолжил хранитель как ни в чем не бывало. А Сокджин прикусил язык. – Но не о том, что мы слишком близки. А о том, что такие чувства недопустимы. Король заметил, что я влюблен в тебя, и дал знать начальнику охраны. А тот поговорил с командиром моего отряда. Меня чуть было не перевели, – рот невольно скривился. – Могли даже уволить. Мне пришлось убедить целую дисциплинарную комиссию в том, что я равнодушен к тебе. Забавно всё вспоминать. Если подумать, то вроде бы есть смысл запрещать эти чувства, но почему все так переполошились? Очевидно, что любовь не помешала бы мне выполнять свою работу, и я бы никогда не сделал первый шаг. Ты же был принцем, черт... – Мой отец знал, – вмешался Сокджин. На миг король похолодел, а потом ему стало жарко. Он наконец-то почуял свободу. – Знал, что я гей. Он ненавидел эту правду обо мне. Я должен был унаследовать трон. Я должен был быть правильным во всем. Я должен был жениться, дать наследников и... Что-то подобное, даже и не знаю, что... – Ты волен жениться, – заметил Намджун. Его взгляд скользнул по груди любимого и дальше, вниз. Лицо пошло пятнами, словно кровь не могла решить, куда же ей потечь. – Ты можешь сочетаться браком. Ты ведь... Ты не можешь быть моим. Ты ведь сам сказал, ты – король целой страны. Ты принадлежишь своим поданным, я не могу... – Не убедил, – слова выпорхнули легко. Сокджин склонился над телохранителем и поцеловал его в краешек губ. А рукой пробрался под резинку пижамных штанов. Слегка крутанул бедрами. – Вот совсем, совсем не справляешься. – О нет, – Намджун на мгновение задохнулся. – Ты же в целости и сохранности? У тебя есть я.