собирая пальцами цветки

      Трудно припомнить, когда начался первый приступ. Не в их первую встречу, да и не во вторую тоже, а по прошествии года, наверное. Стивен не уверен.       Он еще дышал полной грудью, свободными от лепестков легкими, когда сражались с Таносом, когда пеплом рассыпался от руки Таноса, когда вернулся из заточения в Камне Души. Дышал спокойно и глядел на Тони Старка, не чувствуя дрожь в груди, не ощущая горячего пожара по венам. Благодарил за спасение мира и пожимал ему ладонь, даже в быстрое объятие был втянут, совсем не подозревая, что спустя полгода будет задыхаться на полу Санктума, отхаркивая лепестки бирюзовых флоксов.       Стивен не знает, как так получилось; он дышит рвано, ртом хватает воздух и рукой отгоняет взволнованно мельтешащий вокруг него Плащ. Тот взмахивает подолом, рвется помочь, но здесь едва ли что-то поможет – уже поранился нечаянно о Тони Старка, полюбил его с таким отчаянием, что даже цветы начали расти.       Стивен чувствует, как с еще большей силой дрожат руки, как все тело в холодный пот бросает, когда волна тошноты накатывает и рассеивается, мучает. Подняться на ноги Стрэндж никак не может, сгибается, раз за разом в кашле и лепестки с губ стирает небрежно. Те тонкие и мягкие, влажные от слюны и пронзительно красивые, напоминающие внешне бабочек, и, глядя на них, Стивен с печалью думает о том, по чьей вине они распустились.       Тони Старк понятия не имеет о том, что убивает Стивена своим существованием медленно. Старк посещает Санктум без приглашений, раз за разом убеждает присоединиться к Мстителям, без конца трогает древние реликвии, а Стрэндж чувствует, как маленьких стеблей на ребрах становится больше, как они растут с удвоенной силой.       Тони будто в привычку берет задерживаться и вести беседы с Вонгом, а Стивен будто от одного его присутствия рядом рассыпается на сотни тысяч бирюзовых флоксов. И каждая такая их встреча все невыносимей, все опасней, но лишить себя их Стрэндж не может, как и не может Тони сказать о том, что, стоит тому уйти, как он кашлем заходится бешеным и лепестками из своих легких усеивает пол. Тони ни к чему об этом знать – ему не нужна очередная причина, чтобы винить себя в чем-то. Особенно в таком пустяке, как безответная, безотчетная любовь Стивена Стрэнджа к нему. И сам чародей хотел бы, чтобы и правда был пустяк, чтобы мог перетерпеть и цветы бы завяли, рассыпались пожухлыми лепестками, но он знает, что попросту не доживет до этого. Он задохнется быстрее.       Стивен будто в безвыходной ловушке, потому что знает, что помощи, этого желанного спасения, может не ждать от Старка – тот любит другую, любит взаимно и раскалывает сердце Стивена едва ли осознанно. И душит, когда удается столкнуться взглядами; выбивает воздух из переполненных цветами легких, когда случайно прикасаются руками. И хочется завыть от боли, что рвет сердце непреодолимо. Хочется сорвать голос криком и вырвать, выкашлять все лепестки, все цветки, что есть внутри, потому что сколько бы разум ни твердил, что Старк чужой, что никогда не будет близким, глупое сердце продолжает обрастать цветами, продолжает любить слепо.       И сейчас, глядя на стоящих в отдалении Тони и Пеппер, чародей впервые задыхается не от цветов, что корнями вросли в его внутренности, что полностью обвили его ребра, что медленно ползут к его горлу. Он смотрит на пару и задыхается от того, как сильно болит внутри каждая клетка в его теле, как воет от любви каждый маленький цветок. Стивен смотрит на Тони и отворачивается спешно, не понимая, зачем вообще согласился появиться на этой встрече. Вот только Старк настаивал, хотел увидеть всех, с кем бился бок о бок на Титане, хотел лишний раз убедиться, что они правда победили, что все они живы.       Плащ на плечах будто стискивает крепче, и Стивен коротко выдыхает, сдерживая порыв и возвращая внимание к Тони. И ничего не остается, кроме как прикрыть глаза и тяжело выдохнуть, уже чувствуя привкус травы на языке.       По левую руку от него стоит Питер Паркер и смотрит на него обеспокоенно, делая шаг навстречу, а Стрэндж качает головой, не подпускает ближе и руку к губам тянет – не хочет, чтобы кто-то видел, чтобы кто-то понял, что умирает самой красивой, самой ужасной смертью.       Лепесток бирюзовый между пальцами ощущается маленьким бархатистым лоскутком, и Стивен смотрит на него, игнорируя всех остальных. Он будто ощущает, что сделай он движение, повернись слишком резко, и тонкие стебли сломают ему ребра, прорвутся сквозь кожу на руках и полезут из вен. И сколько бы мыслей у Стивена ни закрадывалось о том, чтобы вырезать все флоксы до последнего, избавиться от извечного удушливого чувства, Стрэндж знает, что лучше него эту операцию никто не проведет, что без него шансов на успех почти нет.       И Стивен ненавидит так сильно все это, но отказаться не может даже на чертову минуту. Он уже и не представляет, что это значит – не любить Тони Старка, не задыхаться от лепестков в горле, не умирать.       Стрэндж все еще доктор и он знает, что осталось ему не больше двух месяцев, прежде чем цветы заполнят его окончательно, прежде чем он сделает свой последний вдох. Он смотрит на Тони, как и прежде, с любовью такой трепетной, с такой бурлящей, с такой преданной и отравленной цветочной болезнью, и знает, что если бы у него был выбор, он ничего бы не изменил. Стивен без сомнений позволял бы себе вновь и вновь влюбляться в Тони Старка, сгорать от ревности и тоски, разрывать себя цветами в виде бабочек изнутри, но любить бесконечно.