Ненавидит меня.

Парни сидели дома у Ларри. Как же приятно было снова тусить вдвоем, как раньше! Салли лежал на диване, закинув ногу на ногу, и потягивал сигарету. Джонсон же устроился на табуретке напротив и старательно выводил силуэт своего друга «с натуры», на что Фишер, заливаясь краской, кидался в него подушками. С этого примирения прошел месяц, все забылось. Но, к великому сожалению, забылось и признание Сала. Но забылось ли? Салли верил, что Лар принял его любовь и не хотел навязываться. В то время как Джонсон думал, что это все шутка и тот сказал это ему под впечатлением эмоций. Но все свои мысли парни держали при себе, поэтому жизнь их протекала в дружбе. До зимы.

***

Холодное январское утро парни встречали вдвоем в своей старой доброй «крепости одиночества» Салли непринужденно перебирал струны своей гитары, сонно бурча под нос первую песню, пришедшую в голову. Джонсон сидел у окошка, усердно вырисовывая пейзаж за окном. Друзья не спали всю ночь, вновь обсуждая все на белом свете под баночку пива. Хотя этот свет был не так уж и бел — на улице вот-вот взойдет солнце, а пока все небо было объято тьмой. — Чува-ак! Ты глянь, какой сегодня рассвет. — Фишер неспешно подошел к окну. Солнце озаряло горизонт багряно-красными лучами, задевая белоснежные облака. — Красиво… — Ледяной ветерок просочился сквозь протез, обвеяв холодом лицо, — Но холодно. Я замерз уже. Ларри быстро стянул с себя толстовку, бережно накрывая плечи друга. — Сал, а спой ту песню, что… — парень присел на сундук подле друга, — ты исполнил тогда. — Ох… Да, хорошо. Думаю, — взяв гитару продрогшими руками, полушепотом вымолвил Фишер, — теперь тебе можно. Если Ларри не забыл про эту любовь, если действительно принял, то он поймет каждое слово… Салли легко ударил по гитарным струнам медиатором — слишком сложно было играть окоченевшими руками. Ларри по-прежнему сидел у окна, но на этот раз его тело буквально превратилось в живую статую: парень внимал каждому слову песни, прислушивался к мелодичным звукам гитары. Он все понимал. Это не шутки. Но более поразительна была его реакция. Когда Фишер завершил песню мелодичным аккордом, тот резко поднялся с места, собрал в потрёпанный жизнью рюкзак все принадлежности для рисования и коротко произнёс: — Ты совсем замерз. Нам уже пора.

***

Друзья сидели на кухне и пили горячий чай. За всё это время никто не проронил ни слова: только давящая на уши тишина, изредка прерываемая тихими звуками отхлёбывания напитка. — Тебе не понравилось? — еле слышно прошептал Сал, заводя пряди порядком отросшей чёлки за ухо. Ларри молчал. Молчал долго. Парень то пронзал Фишера взглядом, то смотрел словно сквозь него, обдумывая ответ. — Я ненавижу себя за то, что ненавидел тебя, — коротко и чётко, но также негромко сказал Джонсон, устало вздохнув, — Ты претерпел столько боли и отчаяния, тебя терзали муки. Сильные муки, вызванные мною. Я — причина всех твоих бед. Я - монстр, который так долго пожирал тебя. И ты всё ещё продолжаешь любить меня… И вновь молчание. Темноволосый скептически смотрел в свою кружку, рассматривая маленькие чаинки на его глубине. Сал одарил приятеля многозначительным взглядом, а после мягко улыбнулся: — Вот за такие заумные разговоры я тебя ненавижу, ей богу! — парень встал из-за стола и обнял друга сзади 

— Ненавижу и люблю.