"Lost Supernova"

      Сосенка широко улыбался, пока я собирал слезинки с его лица. Его пальчики гладили мои плечи, периодически спускались к лопаткам, оставляя за собой будто линии огня. Каждое его движение — шум в моих ушах. Мой мальчик чуть отстранился, оставив ладони спокойно лежать на моей груди. Я приподнялся, собрал все подушки и подложил их себе под спину. Искорёженный металл продолжал беспощадно рвать простынь, но ни я, ни Сосенка на это даже не смотрели. За большим иллюминатором около кровати оставался холодный тёмный космос с миллиардами мерцающих звёзд, чей свет оставался на коже Сосны. Словно персик с молоком… Его запястья блестели, когда на них попадал свет. Плечи краснели от накаляющейся температуры. По ключицам рассыпались красные пятнышки жара. Он весь горел, взгляд его был настолько мутным, что у меня одновременно ехала крыша и появлялось желание замотать его в одеяло и лечить от всех недугов… Но его руки поднялись выше, обняли моё лицо… Я не мог смотреть на него спокойно. Тень так прекрасно сочеталась с его телом… с ним самим. Тёмные ниточки космоса путались в его волосах, оседали в трещинках на губах. Влажные от слёз ресницы трепетали, а в самих слезинках — собственная отражающаяся вселенная. — Я слышу твоё сердце… Так громко стучит… — шептал мой мальчик. Я не знал, что ему можно было сказать. Я просто терялся в нём. Даже поломанный титан шёл ему. Торчащие проводки и стёртые пластины… Срезанные молотом болты… Он был до того красив, что становилось плохо. — Оно бьётся только для меня? — выдохнул он в мои губы. — Оно бьётся только из-за тебя, — тихо ответил я ему, не в силах отвести взгляда.       Его зрачки — само отражение галактик. Каждая венка на его теле — источник моей жизни. Сам он — Квазар… Всё такой же убийственный, манящий и ужасно опасный. Такой, в котором не страшно потеряться. И он искал опоры во мне, часто терял равновесие, а я поддерживал его за талию и старался сделать ему лучше. Сосенка тяжело дышал, когда я вырисовывал дорожку поцелуев на его шее. От его волос пахло яблоками и грушей, а сам он — словно самый дорогой в мире атлас. Мягкий, как шёлк весь. И изгибался так, будто создан из глины… Он иногда морщил нос — нейросеть на ноге шалила. — Ложись. Тебе ведь неприятно так сидеть, — шептал я ему на ушко. — Нет, — уверенно отвечал он мне, прижав к подушкам. — Я хочу сам. Ты слишком много сил потратил на меня за это время.       Я засмотрелся на него… снова… Корабль подлетел к чему-то. Свет заполнил собой комнату, фиолетовый и синий смешались между собой. Глаза моего мальчика подсветились жёлтым, но он даже не прищурился от лучей. Сосенка склонился ко мне, а я встретил его губы в новом поцелуе. Его дыхание казалось слишком горячим — как солнце в пустыне, где давно не было дождей. Мои пальцы по его спине: я помню каждое созвездие на его теле… Он дрожал от щекотки или возбуждения. А, может, его просто жутко лихорадило, и требовалась скорая помощь… Ореховая радужка у расширенных зрачков — колодцы, ведущие в пропасть его души. Синий и фиолетовый ярче, с крапинками. Тьма пропала совсем и осталась только нашими фигурами на светлой постели. Туманность за иллюминатором раскрашивала нас, как это когда-то делали цветы. Сосенка целовал меня мокро и напористо, с жаждой, будто пытался напиться мной. Я не мог не отвечать на его ласки. Его ладони всё ещё лежали на моих щеках. От него шло тепло, как от печки. Я чувствовал пульс в его запястьях, и мне хотелось припасть к ним, забрать себе каждый удар сердечка и отдать в ответ своё биение сердца. Наши зубы иногда сталкивались в нетерпении, но всё было до того нежно, что я начинал дрожать вместе с моим возлюбленным. Моя душа — за одну только ресничку с его века. Я готов был расплавиться в его руках, и, кажется, даже уже начинал таять. Металл отрезвлял, но ненадолго: всего на доли секунд. А дальше волна цунами прямо по мозгам, чтобы больше не мог думать ни о чём, кроме звёзд в красивых омутах напротив. Я не закрывал глаз, потому что следил за моим мальчиком: как он чуть хмурил брови, когда подавался вперёд, и как он жмурился, когда я гладил его язык своим языком. Сосенка… К чёрту это прозвище, данное мной. Мейсон… Диппер… Как угодно, но только не Сосенка. Только мой, а я — только его. И его руки спустились к моей шее, чтобы стиснуть меня в объятиях крепче. За иллюминатором висели вихри звёздной пыли. Какие там фотоны, исходящие от светил? Какие ядерные реакции с выделением тепла? Я не верил уже ни в какую физику, когда мои губы терзались поцелуями. Единственный источник света здесь — мой любимый. И я зарылся в его глупые и самые милые на свете кудряшки… Запах груши и яблок ударил в нос. Я отстранился всего на мгновение, чтобы стянуть с себя футболку и отбросить её куда подальше. И мой мальчик уткнулся носом в мою шею, делая глубокий вдох полными лёгкими. — Я искал его… Твой запах… Его не было нигде, — задушенно выдыхал мой Квазар… — И чем же я пахну? — с улыбкой спросил я у него. — Мёдом и металлом. Силой… — Он снова глубоко вдохнул, а после втянул в рот кожу, вырвав у меня всхлип от лёгкой боли. Метки ставил… Чтобы все видели, кому я принадлежу… — Билл… Боже, это был сплошной мрак… Я будто проснулся без души… Будто у меня что-то безвозвратно забрали навсегда…       Я сжал его в объятиях как можно крепче, потёрся щекой о плечо. — Больше меня у тебя никто не заберет. Я тебе обещаю. — Я не отдам тебя даже самой смерти. — Он заглянул в мои глаза, шмыгнул носом. — Ты не имеешь права умирать, Билл. Я тебе запрещаю. Ты слышишь меня?       Но я притянул его для нового поцелуя. Несколько секунд возни с остатками одежды. Ненужные тряпки на полу… Он такой горячий, что кожа липла к коже. Движения становились прерывистыми. Я гладил его по спине, спускался к бёдрам… Влажные звуки от соприкосновения уст, тихие выдохи между ними… Даже сидя сверху на мне, мой мальчик не мог быть выше меня. Я всё равно склонялся к нему и сутулился. Жар распространялся по нам обоим. — Мейсон… — выдохнул я в его губы. — Мейсон… — Я уже не мог контролировать себя. Как и моя любовь. В его глазах я видел самого себя. — Мейсон… — И мысли разбегались…       Он улыбался, когда я покусывал его шею. Гладил мой затылок, когда я нежил его ключицы. Он выгибался навстречу, когда я поддерживал его под лопатки и целовал грудь. Туманность между нами… Фиолетовый и синий на телах… Пыль светил в капельках пота… Сосенка чуть приподнялся, насаживаясь на мою плоть. Его задушенный полустон от непривычки ударил током по моим нервам. Жарко… Настолько жарко… В карих глазах застывшие слёзы… Он был так красив… со спадающими влажными кудряшками, с бровями, сведенными на переносице, с прерывистым дыханием и лёгкой дрожью… Он хватался за меня, за мои плечи, искал у меня помощи. А я обнял ладонями его аппетитные бёдра, переняв весь вес на себя. Сосенка был до того узким, что становилось почти больно. Он сжимался при каждом движении, старался двигаться размеренно, но сбивался с ритма от усталости и температуры. Мой язык собирал капельки пота с его шеи, горячее дыхание опаляло мочку покрасневшего ушка. Всё больше и больше следов друг на друге. Отпечатки губ и впадинки от зубов. Синяки от пальцев, разорванные капилляры от нетерпения. Я, не стесняясь, кусал его за ключицы, ласкал языком плечи, а он, забывшись, царапал ногтями мои лопатки. Я чувствовал стекающую кровь, слышал надрывные стоны блаженства. Я бы не удивился, если бы под ногтями моего мальчика остались куски от моих лёгких. Его запах был везде… Чёртова груша и грёбаное яблоко… Я хотел вылизать его всего, хотел зацеловать каждый сантиметр тела. По его плоти стекала смазка вперемешку с белесыми каплями. Всё оставалось разводами на моём животе и втиралось при новых движениях. — Мы — одно целое, — стонал мне на ухо он, сжав пальцами плечи. — Я так люблю, когда мы этим занимаемся… Ты… И я… И больше нет нас по отдельности… — Его голос ломался, но он продолжал с трудом выговаривать слова. — Только вдвоём… И больше никак…       А я впивался губами в пульсирующую венку на его шее, ощущал бешеный пульс. На его бёдрах оставались белые следы от моих прикосновений. Он не возражал, а я только сжимал его бёдра сильнее, не желая выпускать. Волосы у нас обоих вскоре намокли; всё стало солёным и сладким одновременно. Я всё же поменял нас местами, уложив его на подушки. Уста совсем красные… Как и щёки… Он продолжал гореть… Мы не хотели прекращать это, продлевая удовольствие и слияние максимально… Я в исступлении целовал титан чуть ниже колена, жмурился от металлического кислого вкуса. А Мейсон только шептал что-то без остановки. Он то обнимал меня, то стискивал подушки под головой. Его стоны — единственная мелодия для меня. Сосенка задыхался, выгибался и сжимал в пальцах мои волосы. Я даже не считал, сколько раз он бился в экстазе, выкрикивая моё имя. И я не считал, сколько раз заполнял его собой до краёв. Простынь портилась без шанса на спасение. Приятно тянуло мышцы, а я продолжал ласкать его уста и терзать шею укусами. Я переплетал наши руки, прижимал покрасневшие влажные костяшки к наволочкам. Тонкие пальчики то гладили тыльные стороны моих ладоней, то впивались ногтями в кости, то спокойно лежали на белой ткани. Мне нравилось, как он запрокидывал голову назад, теряясь в ощущениях, как он метался, когда я ускорялся. Я сходил с ума от того, как он кричал о любви ко мне. И поволока в его глазах рассеялась, когда он сквозь влажные ресницы посмотрел в мои глаза. Он в последний раз вскрикнул, изливаясь долго и много, сжав меня до того, что космос будто треснул… Я распутал наши пальцы, замечая, с какой неохотой Сосенка отпускал меня. Мне пришлось отлучиться на несколько мгновений. На его стёртых губах появилась вымученная улыбка, когда я вернулся с водой и кучей таблеток.

***

      Белье я постелил новое. Заодно перемотал торчащие куски титана, чтобы Сосенка случайно не поранился. Он лежал, прижав ладонь к собственному лбу, и тяжело дышал во сне. Я смотрел на него… Такого родного, раскрашенного моими отметинами, уставшего и просто любимого. И не мог поверить, что чуть не потерял его из-за глупой миссии Федерации. — Билл… — позвал он меня во сне. — Да? — улыбнулся я, склонившись к нему. — Поспи со мной. Ложись рядом. Я соскучился…       А я и не мог отказать ему… Уже через минуту я обнимал эту печку и грел об него руки, пока он, улыбаясь, вдыхал мой запах.