Где кончается человек

«Я задержусь у Элайджи еще на пару часов. Мы проводим тестирование новой модели. Надеюсь, ты не против?»

«Не против. Все в порядке. Работайте в спокойном для вас режиме»

«Ты уже был на улице?»

«Все еще там» И лучше бы я тут не был, подумал он. Лучше бы я остался дома, там хотя бы есть чем заняться, подумал он. А затем, поежившись от мелкой противной мороси и спрятав руки в карманы, чтобы не мокли, двинулся в сторону дома. Он время от времени щурился, потому что на улице было темно, а фонари горели слишком ярко, шмыгал носом и часто дышал. Мимо него изредка проходили люди. Все прятались глубже в воротники курток и прижимали темные зонты к головам. Он чувствовал себя как на спектакле или в фильме в роли актера массовки, изображающего полное отчуждение от реальности, простого прохожего, ничего не значащего; никак не главного героя, потому что делать ему здесь явно было нечего. Настроение было под стать погоде — унылое и мрачное, мокрое и противное, такое, от которого хочется вытереться сухим горячим полотенцем. Еще грудь, как назло, отчего-то стала тесной и заставляла дыхание сбиваться. Создавалось ощущение, будто ее с обеих сторон сжали гранитными плитами. Из-за этого сердце растянулось, сплющенное где-то в ребрах, и билось теперь кое-как, оставляя после каждого удара неприятную, тягучую боль. Он не хотел обращать на это внимание. Такое происходило не в первый раз, и к этой боли можно было привыкнуть. Кроме того, если внушать самому себе, что все эти ощущения не имеют никакого значения, все наверняка пройдет быстрее. Он слегка раздраженно ерзал плечами под одеждой, будто ему там что-то мешало, но не сбавлял темп и не останавливался. Дом был уже близко. На улице стало темнеть как-то неестественно быстро, а силуэты людей расплылись, будто их размыло моросью. Он поморщился: боль не проходила, а нарастала, начиная прожигать сжатую грудь изнутри. «Надо поскорее вернуться домой, — подумал он, стараясь не напрягаться. — Все-таки зря я вообще вышел» Он шел вперед; дорога не кончалась, а только удлинялась. Она казалась пластилиновой. Это начинало пугать. Пришлось остановиться и оглядеться. Все кружилось вокруг него, точно вихрь, и этот вихрь вбирал в себя остатки воздуха, которым можно было дышать. Он начал задыхаться, схватился за грудь. И вдруг почувствовал собственное сердце. Оно ударило ему в руку, отчаянно и сильно, будто сумасшедший, бьющийся головой о стены, или маленький ребенок в животе матери. «Больно», — подумал он. Его глаза стали расширяться, в них загорелась паника — ярче фонарей, ярче любого света. Рука потянулась в карман за телефоном, но было трудно разобраться в чем-либо, потому что теперь улица наклонилась, и все, что было на ней, полетело вниз, как посуда с опрокинутого стола. Ему даже казалось, что сейчас все эти фонари и дома начнут с грохотом разбиваться о землю, но и земли снизу не было. А потом он сам ударился о нее головой, и в ушах загудело. Сердце сделало еще один мощный, паникующий удар, отчего ему показалось, что грудь разорвалась. В глазах стало темнеть с невероятной быстротой, руки и ноги онемели. «БОЛЬНО» Он попытался вдохнуть, но лишь осколки разбившегося воздуха засыпались в широко раскрытый рот, царапая горло. Рука, тянувшаяся за телефоном, быстро легла на сердце, умоляя об еще одном ударе. Но сердце замерло. Наверное, тоже разбилось. Он больше не успел ни о чем подумать. Слова вылетали из порванной груди, не доходя до гортани. Он лежал совсем один на мокром асфальте, из его головы текла багровая струйка крови, а глаза закатились, пряча остатки паники и беспомощности. Его нашли лишь спустя пару часов. А может, нашли и раньше, но никто почему-то долго не решался вызвать скорую. Медбратья закрывали его черной клеенкой, по которой стекали дождевые капли, отчего-то напоминая слезы, а врач говорил полицейскому: — Да, он сам умер. Мы ставим сердечный приступ, но, возможно, проведем вскрытие и тогда дадим точный ответ. — У него хоть родственники есть? — спрашивал полицейский врача. — Медбрат нашел телефон, мы вашим уже отдали, — отвечал врач полицейскому. — Сейчас разблокируют, тогда и узнаем. — Но документов у него с собой нет. Мы даже его имени не знаем. — Жалко парня. С виду молодой совсем. Наверное, лет восемнадцать-двадцать. — Жалко. Начался дождь. — В наше время молодежь умирает от того, чего боятся старики. А старики все молятся на технический прогресс, чтобы оставаться молодыми. — Ага. Жалко. Жалко. Дул холодный ноябрьский ветер, когда его уносили под черной клеенкой в машину. С носилок, из-под этой клеенки, упала и повисла рука. И врач, и полицейский невольно поежились. Жалко парня, жалко.