Золотая погоня

      Вулканская станция GMV-96 угнетает. В интерьере — сплошной минимализм и неестественная, раздражающая идеальность. Словно находишься не в космическом научном центре, оживлённом исследователями со всех концов Федерации, а в стерильной операционной. Или в морге. Ничего хорошего, как ни крути. Белые стены, белые потолки, белые полы и безупречно чистые окна — ни пылинки, ни царапинки. Скучно!       Однако покой GMV-96 был нарушен сразу же, как туда прибыли офицеры «Энтерпрайза». Инженеры взялись изучать энергосети, врачи и медсёстры заняли лазарет, учёные разошлись по лабораториям — эмоциональные обсуждения, жаркие споры и расспросы раскачали тухлую вулканскую тусовку.       Только в бесконечном лабиринте стеллажей архива по ушам била мёртвая тишина. Не просто оглушая — угрожая расколоть голову.       Тесно, неуютно, мрачно.       И отовсюду веяло холодом, пробуждавшим тревогу и старые страхи…       Проходя мимо, Томас вздрагивает. Вроде как суббота, выходной, и он идёт к друзьям, не на смену, а всё равно — вблизи архива ему не по себе. Томас ускоряется.       От перспективы провести целый месяц за мышиной вознёй с документами хочется взвыть. И помчаться в медотсек. По-дружески просить у Тесс — ой, извините, у доктора Гарвей! — больничный. До конца месяца.       Но врать плохо, подставлять рассчитывающее на тебя начальство — подло. А подлость — последнее дело. Будущие офицеры ничего не боятся, даже бумажного плена!       Тем более сегодня будущие офицеры отдыхают. Днём — играют в футбол, вечером — зависают в местном баре, знакомятся с практикантками других звездолётов, тоже прибывших на помощь вулканским ученым. И беззаботно разгоняют тоску — минувшей трудовой недели и грядущей — в объятиях симпатичных старшекурсниц. Идеально!       Томас не уходит далеко от архива, как перед лицом мелькает что-то тёмное. И тут же — грохот! Выронив коммуникатор, Томас отскакивает назад, а, опомнившись от первого испуга, поворачивается в сторону ближайшего кабинета.       Двери распахнуты: на него, безумно сверкая, смотрят ярко-синие глаза «иллионской поганки» — и на контрасте со светлой кожей и чёрными волосами они ещё ярче.       Красивые. Но холодные до жути.       — Ты меня чуть не убила!       — Но не убила же. Вот и иди, куда шёл, пока цел!       Декита Эдисон, лохматая и какая-то взвинченная, похожа на злобную ведьму, переквалифицировавшуюся в сумасшедшую учёную. Острые черты её лица сейчас кажутся прямо хищными — будто она хочет укусить. А то и вовсе наброситься и разорвать в клочья.       Томас подбирает коммуникатор и оглядывается. Возле кабинета 228М всюду валяются обломки мебели. Похоже, тут приключилась настоящая бойня. Эдисон избавляется от потеснившего её хлама, что ли? Не боится пришибить коллег старыми стульями и тумбами? Суровая уборка по-иллионски!       Да уж. Каждая встреча с Эдисон — мороз по коже. И ток по телу.       Томас рад последовать совету-угрозе и поскорее смыться. Но Эдисон берётся за застрявший в узком дверном проёме стол. Настырные попытки вытащить или выпихнуть эту рухлядь безуспешны. Вопрос не силы — её у иллионцев значительно больше, чем у людей, даже у полукровки Эдисон. Просто одной неудобно.       — Помощь нужна? — Томас подходит ближе.       Эдисон поднимает голову. В её презрительном взгляде так и читается: «Ну и чем ты, худощавый мальчишка, можешь помочь мне, иллионке?»       — Говорю же, иди, куда шёл.       Она снова яростно толкает стол, но тот не двигается с места. Лишь трещит, готовый рассыпаться.       Нет, сама не вытащит, максимум — разнесёт его в щепки. Нужен напарник.       — Вдвоём проще будет. — Томас хватается за него со своей стороны.       Эдисон недовольно хмыкает. На удивление, больше не возражает. Только предупреждает:       — Осторожно, могут торчать гвозди.       Вместе они переворачивают его, стараются просунуть боком. Не выходит. Томас перехватывает поудобнее и сильнее дёргает на себя. Что-то острое колет ладонь. Чёртовы гвозди!       Он прикусывает губу от боли, сдерживая ругательство: на пол упала пара крупных алых капель.       — Что ты там возишься? Давай, наклоним его ещё.       Точно. Главное — вытащить стол. На царапину плевать — не смертельно.       Не сразу, но они выволакивают его и ставят в коридоре у стены. Эдисон довольно хлопает по столешнице. А потом поворачивается к Томасу и грубо бросает:       — Сделал доброе дело? Молодец, гуляй с чистой совестью.       — Спасибо, что разрешила.       Отвернувшись, Томас смотрит на рану — она кажется глубокой, гораздо глубже, чем он думал.       — Поранился всё-таки? — за спиной слышится не то рассерженный, не то испуганный голос Эдисон.       — Ерунда.       Если бы это угомонило её! Но нет, она шагает к нему, тянется к раненой ладони. Томас одёргивает руку.       — Это ржавый гвоздь. Подцепишь какой-нибудь вулканский столбняк, а на меня потом убийство повесят.       — Не переживай. Зайду в медотсек.       — Идём, я обработаю, — Эдисон перехватывает его запястье — уверенно, настойчиво, но осторожно. Даже бережно — с неожиданной для иллионки мягкостью. — Не смей упрямиться.       Приходится покориться. Томас обречённо вздыхает и, отчётливо слыша в голове её любимые ругательства, заходит в 228М.       Всё, можно отменять футбол — с Эдисон по-быстрому не получится! Незапланированные посиделки пройдут по привычному сценарию. Сейчас как сцепятся языками… Скажет слово, Эдисон — десять, половина из которых — оскорбления. Он же раздражает её каждым взглядом, каждым жестом — всем, вплоть до усеявших лицо веснушек!       С веснушками особенно обидно — другие девушки называли их милыми.       Из 228М хочется бежать со всех ног. Темнее и холоднее, чем в архиве, и пахнет мерзкими травами, как будто лечебными — точь-в-точь в логове ведьмы оказался… Но главное — ужасно неловко перед Эдисон: она вроде как терпеть его не может за сам факт существования, а на деле — решила помочь. Даже запустила к себе в кабинет, вопреки репутации чуть ли не отшельницы.       Эдисон бесцеремонно скидывает хлам со стола, смахивает пыль. От поднявшегося в воздух грязного облака в носу щекочет. Едва не чихнув, Томас опускается на стул.       Длинные ноги удаётся пристроить с трудом, подогнув к себе. Долго так не просидишь. Хотя задерживаться и так нет желания.       Скорей бы к пацанам, на футбол!       Оттолкнув валявшиеся на полу обломки мебели, разрушенной то ли временем, то ли «уборкой», Эдисон пробирается к шкафу, откапывает стеклянный пузырёк.       Мутная жидкость внутри не внушает доверия.       — Столетний антисептик? — Томас нервно усмехается.       — Конечно, буду я ещё на тебя тратить новые лекарства, — фыркает Эдисон, откупорив крышку.       Томас морщится: в нос ударил запах спирта и тухлятины — противный до тошноты. Хочет всё-таки добить? Пускай добивает стульями, так гуманнее!       Но Эдисон не трогает его: протирает зловонной жидкостью столешницу, а после достаёт аптечку — совсем новую, не старьё. Обрабатывает руки антисептиком и командует:       — Дай гляну.       Какое счастье, непросроченный антисептик! Значит, правда решила помочь — это обнадёживает.       Томас показывает ладонь: рана кровоточит. Эдисон берёт бинт, накладывает на порез, надавливает. Белоснежная ткань багровеет.       Томас ёжится. Вид собственной крови — неприятная картина. Наблюдать её в неловком молчании — неприятно вдвойне. Хорошо хоть, Эдисон не буравила тяжёлым взглядом.       Остановив кровотечение, она промывает рану, обрабатывает её. Действует с прежней аккуратностью. Никаких резких движений, только осторожные, невесомые прикосновения слегка дрожащих рук. Боится, что ли? Чего? Не операцию на грани жизни-смерти выполняет и не с хрусталём работает — это просто небольшой порез, пустяк даже слабых землян.       Антисептик щиплет, Томас дёргается. Эдисон удерживает его запястье цепкими длинными пальцами — неожиданно крепко, после всей осторожности.       — Ну давай, расплачься!       Ага, конечно. С Эдисон не то что заплакать — пискнуть нельзя. И в глаза её безумные лучше не смотреть.       Стиснув зубы, Томас отворачивается. На краю стола стоит картонный стаканчик с остатками листового чая — гадость, травяной! — и лежит книга. Древняя, растрёпанная. Такая, что коснёшься — и она развалится. Среди родных жёлтых листов торчат несколько совсем свежих, белых, исписанных мелким кривым почерком. Беспорядочные линии и множество цифр, оставленные чьей-то небрежной рукой… Интригующе!       Понять бы ещё эти каракули.       Ладони касается приятный холодок, Томас отвлекается от книги — помазав рану заживляющим кремом, Эдисон накладывает повязку. Закончив, замечает, с каким интересом Томас косится на её записи.       — Что надо? — Она убирает аптечку, с грохотом захлопывает ящик и притягивает к себе книгу. — Это не твоего ума дело, свободен. Иди, поплачься своей подружке, пусть даст тебе выпить какую-нибудь антибактериальную дрянь.       Эдисон права. Свободен! Надо сказать ей «спасибо», попрощаться и…       Стоит записям очутиться у неё, как Томас наконец разбирает не дававшую покоя надпись и весело читает вслух:       — Параллельные вселенные!       — Неблагодарный гадёныш! — вспыхивает Эдисон. — Я его от столбняка спасла, а он издевается! Проваливай!       Надо извиниться. Вернее, надо было бы, будь это не Эдисон. Потому что она — особенная.       Томас пятится к двери, но от насмешки не сдерживается:       — Так вот чем ты занимаешься, твоё открытие — путешествия в параллельные вселенные? Эдисон, ты серьёзно в это веришь? Но это же фантастика!       Эдисон встаёт.       — Ты знаком с реальной наукой? Или можешь только убивать чужие труды?       Надо же было им столкнуться в коридоре в первый же день практики на «Энтерпрайзе»! Почему именно с ней?!       Ненароком испортил её научный проект, и всё — случились искра, буря, безумие.       — Во-первых, у тебя тогда сохранились копии. И во-вторых, сколько раз я ещё должен перед тобой извиниться? Прошёл почти год, пора двигаться дальше.       — Пора двигаться дальше, — передразнивает Эдисон. — Забавно слышать такое от человека, не умеющего «двигаться дальше» без мозгоправов.       О да, это же так позорно — лечить травмы психотерапией! Гораздо круче вываливать злость непроработанных обидок на каждого встречного.       — Не смешно… В отличие от сказочек про параллельные миры.       Томас улыбается. Нечего давить на больное!       — Ты хоть знаешь о парадоксе Эйнштейна-Подольского-Розена? — Эдисон переходит в наступление, подкрепляя гневные слова активными жестами. — О многомировой интерпретации Эверетта? А про мост Эйнштейна-Розена? Да можешь не отвечать, по твоим напуганным глазёнкам вижу, что нет. А раз нет, заткнись и не лезь в мою работу. На уроках физики надо было слушать, а не спать!       Эдисон завелась — теперь хоть в ноги падай, хоть в рабство ей продайся, она не остановится. Уйти по-быстрому точно не получится.              Ладно, часок в запасе есть. Сначала Эдисон и параллельные вселенные, потом — футбол.       Томас опирается спиной о стену.       — Ну, видимо, не я один спал на физике, раз ты веришь в такие сказки.       Эдисон краснеет. Угомонилась бы лучше, в её годы опасно так злиться. Опасно и для неё, и для окружающих. Сейчас как подберёт с пола первый попавшийся обломок, зашвырнёт…       — Да чтоб ты знал, О’Коннор, в Академии я была лучшей в физике. А ты? Два и два сложить не можешь! Тебе спорить со мной о многомировой интерпретации?       Она гордо вздёргивает длинный острый нос. Как же соответствуют резкие черты её лица не менее резкому характеру!       Хотя её слова звучат здраво, если честно. В физике Томас действительно понимает в разы меньше, чем Эдисон: целое ничего, если точнее.       Но споры с ней — дело принципа. Разве можно отступить?       — Раз ты такая умная, докажи, что права. Одни названия мне ни о чём не говорят, объясни!       Эдисон хитро улыбается. Ох не к добру это…       — А голова не заболит? — неожиданно спокойно язвит она. А её спокойствие куда страшнее вспышек гнева. — Словишь ещё паническую атаку, а я с тобой больше нянчиться не буду.       Томас цокает. Да сколько можно-то? Все травмы — в прошлом. Он же не зря сказал «пора двигаться дальше»!       Эдисон облокачивается на стол и с выражением полного осознания собственного интеллектуального превосходства начинает:       — Раз ты так уверен в своих умственных способностях и стрессоустойчивости, слушай: парадокс Эйнштейна-Подольского-Розена — мысленный эксперимент, доказывающий неполноту квантовой физики. Ты понимаешь, о каком эксперименте я говорю?       Она точно объясняется на английском? Какой парадокс? Какой эксперимент? Квантовая физика — это же что-то из области фантастики, да?       Да уж, стоит сейчас перед Эдисон как накосячивший старшеклассник-разгильдяй перед строгой училкой!       — Тот самый, в котором частица С распадается на частицы А и В. — В этот раз они с Эдисон на одной волне. Должно быть, почувствовав себя той самой строгой училкой, она тяжело вздыхает. — Тот самый, в котором вопреки всем законам возможно одновременно измерить координату частицы и её импульс. Вспоминай, давай! В Академии вы должны проходить основы квантовой механики, в том числе ЭПР парадокс! Это же азы!       — Может, и проходили, я не помню, — отмахивается Томас. — Светило науки, давай попроще.       — А про кота помнишь?       — Про какого кота?       — Кот Шрёдингера. — Эдисон корчит недовольное лицо, но снисходит до объяснений: — Эксперимент, показывающий, что есть квантовая суперпозиция всевозможных состояний…       Вникнуть в тему хочется, даже в отрыве от спора. Но суть объяснений ускользает от Томаса.       — Притормози, — он разводит руки в стороны. — Квантовая что?       — Суперпозиция состояний. Не будешь перебивать — может, что-нибудь и поймёшь.       Как же бесит этот постоянный насмешливо-высокомерный тон! Томас устало опускается на стул.       Коммуникатор в кармане вибрирует новыми сообщениями. Томас достаёт его, проверяет. Круто, Тесс придёт на игру!       Но сейчас не до этого. Томас выключает уведомления.       — Ладно, давай про кота.       — Про кошку. Изначально это была кошка. Но это не важно. Куда важнее ведь переписка с красоткой-доктором.       Правильно, пускай отчитывает за переписки во время лекции, как настоящая училка!       — А тебе завидно? Дать ей твой номер? Ты ей понравишься!       — Хорош паясничать. — Эдисон садится рядом, достаёт из ящиков бумагу и карандаши. — Все сопли потом, сейчас представь следующее: кота поместили в коробку, закрыли. Внутри есть счётчик Гейгера…       — Что это?       — Хватит перебивать! Прибор такой, радиоактивные частицы считает. Короче, есть коробка, в коробке: кот, счётчик, радиоактивное вещество и колба с ядом, — перечисляет Эдисон, дополняя рассказ схематическими зарисовками. — Будет радиоактивный распад — счётчик сработает, разобьёт колбу, кот сдохнет. Но радиоактивный распад непредсказуем, так что шансы кота — пятьдесят на пятьдесят. Мы не узнаем, жив кот или нет, если не заглянем в коробку, так что для нас он существует в двух позициях. По сути, есть две альтернативные реальности, с живым котом и с мёртвым.       Суровый приговор для наспех нарисованного кривого котёнка! Ох уж эта бессердечная Эдисон — никого во имя науки не пощадит.       — Стой, они что, убили кота? Вы, учёные, такие жестокие…       — Ты вообще меня слушал? Это мысленный эксперимент, мысленный! Нет никакой коробки, яда, никакого кота, идиот! — рассердившись, Эдисон отбрасывает карандаш и бумагу. — В чём смысл: суперпозиция — состояние частицы в момент, когда её не наблюдают. Раз не наблюдают — неизвестно её состояние, оно может быть буквально любым. Смотри.       Она берёт стаканчик и выливает чай на пол. Какой же отвратительный запах!       Кофе в разы лучше. Простой чёрный, крепкий-крепкий, без молока, без сахара…       — Мы ещё не взаимодействовали с этой лужей, а значит, вариантов, чем закончится соприкосновение, огромное множество, — тараторит Эдисон, топчась вокруг. Должно быть, кайфует с этих горьких трав. Реально, ведьма. Эх, не дала насладится кофе, даже мысленно. — Я могу убрать лужу, обойти её, могу забыть о ней. Или ты можешь поскользнуться и упасть. Можешь напороться на какой-нибудь гвоздь, как ты любишь. Или отделаться синяком. А можешь и сломать что-нибудь. А может, вовсе расшибёшься и никакая красотка-доктор тебя не спасёт. В любом случае возможностей сотни!       Томас подбирает изрисованный лист, вертит его в руках. Нет, Эдисон, не убедила. Звучит круто, но это лишь теории. Ни одного факта — только мечты ботаников с манией величия.       — И этим обосновывают сказки о параллельных вселенных? То есть ты разлила чай и создала сотни альтернативных реальностей?       — Да! Любые наши действия, глобальные и повседневные пустяки, создают новые вселенные, бессчётное количество. «Энтерпрайз» тогда подобрал тебя, полудохлого, неделю назад я начала работать в этом кабинете, ты сегодня со своим порезом отвлёк меня от работы, мы сейчас завели этот разговор… Всё это меняло изначальную траекторию событий. А какая была изначальная траектория? Есть ли она вообще? Мы же не знаем, что должно было случиться. И что случится ещё после наших действий. Почему бы не случиться всему и сразу?       Голова идёт кругом. Полегче, Эдисон! Слишком сложно. Слишком странно.       — Полный бред. — Томас встаёт. Всё, довольно. — Удачи, Мисс Научная фантастика!       Взгляд падает на аккуратно наложенную повязку. А ведь грубиянка-Эдисон бывает отзывчивой. И с раной обращалась так бережно, с такой заботой… Хихикать над ней как-то подло. Как минимум надо поблагодарить на прощание.       — Спасибо. — Томас машет ей перевязанной рукой.       Лёгкий румянец трогает впалые щёки Эдисон. Какая стесняшка.       Томас не успевает шагнуть к двери, как теряет равновесие. Блин, чай!       Не падает — хватается за шкаф.       — Вот она, судьба моего чая в нашей вселенной, — ехидничает Эдисон. — А где-то в другой реальности другой О’Коннор упал и расшиб голову. Что, в общем-то, нестрашно: в его рыжей башке всё равно нет ни грамма мозгов.       Не самый приятный расклад — надо исправить.       — А ведь в какой-то из реальностей Эдисон посочувствовала О’Коннору, а не нахамила ему!       Эдисон смеётся, раскатисто, так по-настоящему.       — Нет, ну это уже точно фантастика! В отличие от квантовой механики.       Смех резко сходит на нет. Она преграждает путь, аж притопнув. За физику порвёт!       Значит, придётся ещё задержаться — от неё ведь не убежать, как бы быстро ни бегал. Догонит, затащит к себе в 228М, привяжет к стулу и затянет лекцию. Страшная пытка!       — Это был тебе знак свыше, чтобы не рыпался. Я не договорила. Просто выслушай до конца, и я докажу тебе, что это не сказки, — отрезает Эдисон. Жёстко, уверенно. Холодным голосом. Но глаза её горят. Стоит признать, это завораживает! — Если коротко, если очень сильно утрировать, вся квантовая механика со всеми парадоксами и мысленными экспериментами сводится к одной истине — нет фантастики, сказок, магии и чудес, есть просто вещи, которые мы пока что, в силу недостаточного развития науки, не можем объяснить. Но в теории они возможны!       Звучит эмоционально, восторженно, красиво. Но неправдоподобно.       — Ладно, теории не отрицаю. Но на практике никто не…       Томас замолкает.       Эдисон смеётся, громко и искренне. Уже во второй раз.       При других обстоятельствах этот смех сразу накинул бы сто очков к её привлекательности. Но сейчас он озадачивает. Разве Томас сказал что-то забавное? Похоже, Эдисон ещё не закончила. Неужели последнее слово останется за ней? Неужели она сейчас переубедит его? Какая жуть…       — Знаешь, я ведь в Академии изучала многомировую интерпретацию, — она складывает руки на груди. Деловито, важно. — Точнее, её исследовал доктор Браун. Но на первом курсе он заметил во мне немалые способности к физике и предложил дополнительные занятия. Мы обсуждали вероятность существования параллельных вселенных и возможность путешествий по ним. Доктор Браун искренне верил в эти идеи. Я всегда оставалась беспристрастной: не отрицала, не верила, просто изучала факты. Мы решали уравнения, изучали идею моста Эйнштейна-Розена, но это были лишь теории, которые мы не могли доказать…       Бла-бла-бла о себе любимой — захватывающий рассказ! Полки, уставленные покрытыми паутиной трикодерами и прочим оборудованием образца прошлого века и то интереснее, в разы.       — История твоей научной карьеры, конечно, увлекательна. — Томас смахивает пыль с ближайшего трикодера. — Только мне до сих пор непонятно, почему ты улыбаешься.       Эдисон щурится, выжидает паузу. Вот интриганка, она же сейчас убьёт весь его напускной скептицизм!       — Потому что сегодня я узнала: доктор Браун был прав. Более того, один человек доказал, что параллельные вселенные реально существуют. Более того, по ним реально путешествовать. Более того, он сделал это. И с сегодняшнего дня я могу повторить это!       С каждым словом голос её звучит громче и громче. Энтузиазм в чистом виде. Будоражащий и сбивающий с толку. Рассказ Эдисон, что бы она ни говорила о магии квантовой механики, скорее похож на сказку. Но неужели кто-то реально доказал все эти безумные гипотезы о других мирах? Кто он, этот гений, где доказательства? Как они могут повторить его путешествие?       Тысячи вопросов рвутся наружу.       — Тебе о чём-нибудь говорит имя Куина Мелори? — с тем же хитрым прищуром вкрадчиво спрашивает Эдисон.       — Нет. Но, как понимаю, это он и есть — путешественник по вселенным?       — Да, только он называл «путешественников по вселенным» Скользящими, а сам процесс перемещения из одной реальности в другую — Скольжением. Неделю назад я нашла это, — Эдисон вручает ту самую потрёпанную книгу, вытащив из неё листы с собственными записями. — Дневник Мелори.       Томас берёт её, бережно, боясь не то что открыть — лишний раз вздохнуть. Она же рассыпается в руках! Досадно было бы потерять такую уникальную находку, тупо чихнув.       — И что же он пишет? — напускной скептицизм исчез, рухнул перед напором наконец объявившихся фактов.       Любопытство разъедает, но признать его перед Эдисон немыслимо. Не только иллионцы бывают упрямыми!       А прочем… Глупо упрямиться, когда речь зашла о реальных путешествиях в параллельные миры. Это же невероятно!       — Что студентом открыл мост Эйнштейна-Розена и с помощью вот этого, — Эдисон достаёт из шкафа некий прибор, пульт с парой кнопок и табло, — таймера, вместе с другими людьми перемещался в альтернативные реальности. Мелори подробно расписал его устройство. Поначалу его эксперименты шли штатно – он задавал время Скольжения, и таймер отправлял его в рандомную реальность на определённый срок. Но как-то они с приятелями решили вернуться домой раньше срока, и на этом в общем-то вся история – настройки координат их родной вселенной сбились и больше нельзя было правильно рассчитать количество энергии необходимое для обратного Скольжения. Скользящие не смогли вернуться домой. Эти люди путешествовали из вселенной во вселенную, но так и не нашли свою. Все его друзья погибли в разных мирах, а сам Мелори попал в наш мир, на станцию Джи-Эм-Ви-девяносто шесть, и продолжил работать над уравнением. И почти решил его. Не доставало одной переменной, чтобы всё сошлось, чтобы все работало корректно и запускалось обратное Скольжение.       — То есть оно сейчас работает? — Вражда окончательно позабыта, Томас не скрывает интереса.       Финиш. Забрав у него дневник, Эдисон смеётся в третий раз. Похоронный.       Протянув таймер, она кивает.       — Я сделала это, я решила уравнение! Всё работает. Только представь: теперь и мы сможем побывать в альтернативной реальности!       Почти что детский восторг никак не вяжется с привычной грубостью Эдисон. Её, такую счастливую, не выкрикивающую оскорбления налево и направо, просто не узнать. Словно её подменили. Подкинули очаровашку вместо стервы. Просто прелесть.       Хотя кого он обманывает, стервы тоже бывают очаровательными.       Гордость гордостью, упрямство упрямством, но как же хочется, чтобы Эдисон оказалась права и дневник Мелори оказался настоящим дневником настоящего путешественника по параллельным вселенным, не чьим-то глупым розыгрышем. И чтобы таймер заработал.       Сердце бьётся чаще. Неужели Эдисон правда смогла? Невероятно! Когда первое испытание? Пусть только позовёт — Томас готов в любое время!       — Поверить не могу… — заворожённо шепчет он, рассматривая прибор. Исправный. И в его дрожащих руках. — Скольжение реально?       — Более чем, — Эдисон вылавливает среди черновиков один помятый лист, показывает Томасу. — Вот, причина моих бессонных ночей — оконченное уравнение Скольжения!       То, что всю жизнь казалось смелой фантазией, теперь явь. В руках Томас держит ключ к двери от параллельных миров, перед собой видит уравнение — научное обоснование, превратившее мечту в реальность.       Случилось нечто, разделившее жизнь на «до» и «после»!       — И что теперь будешь делать?       — Для начала закончу с уборкой. Потом схожу к мистеру Споку, доложу о результатах исследования. Он не знал, над чем конкретно я работала, так что устрою сюрприз. А там обсудим мою дальнейшую работу. Потом разберусь с таймером. Он исправен, всё хорошо, единственное — пока что нельзя настроить время самого Скольжения. — Говоря о своих дальнейших планах, Эдисон мгновенно переключается с режима восторженной энтузиастки на режим прагматичной учёной. — Да и надо бы изучить систему энергопитания, подумать о запасном аккумуляторе. Как закончу — соберусь и в дорогу. А как опробую Скольжение и добуду доказательства — представлю начальству, запатентую, согласую дальнейшее изучение моста Эйнштейна-Розена.       Её планы впечатляют. Смеяться над ней теперь? Ни в коем случае. Скрывать свой восторг? Зачем? Пускай знает, что она — крутая!       — И сколько времени тебе ещё нужно? Когда мы сможем…       — Мы? Нет никакого «мы»!       В смысле? А зачем тогда рассказала про Скольжение, даже раньше, чем мистеру Споку? Зачем чуть ли не силой удерживала у себя, так настойчиво требовала выслушать её? Надо прояснить!       Томас пытается подобрать нужные слова:       — Но…       Но Эдисон не даёт договорить.       — С ума сошёл?! Ты серьёзно думал, что я возьму тебя на роль подопытного кролика? Кадета? Да ещё и больного на голову? Если с тобой что-нибудь случится, ответственность буду нести я. А я не хочу стать для всех ненормальной учёной, устраивающей эксперименты над детьми, и поставить крест на своей карьере!       Понятная логика. Только вот вопрос ответственности — решаемый. Тем более Эдисон как раз собирается согласовать всё с руководством.       Да и Томас не ребёнок уже, вообще-то.       — Но…       — Не желаю ничего слышать! — Эдисон упрямо мотает головой, протягивает руку и приказывает: — Так, отдай сюда!       Грубый голос режет слух. Стерва, не очаровательная, а самая банальная — слова не даст сказать!       Наверное, правильно было бы вернуть таймер и уйти, не нарываться на неприятности. Остыть, дождаться, пока Эдисон доложит командованию о своём открытии и попытаться навязаться в Скольжение, когда за эти разработки будет отвечать мистер Спок. Или вовсе капитан — с ним можно договориться.       Но соблазн подразнить Эдисон велик как никогда.       — А это для чего?       Томас выкручивает колёсико мощности. Идёт легко, раз-два — и до щелчка. Не страшно — прибор выключен. Просто безобидное баловство — поиграет и отдаст.       Стоит коснуться кнопок — и Эдисон в бешенстве. Она пытается выхватить таймер, но Томас поднимает руку: Эдисон, конечно, высокая девушка, но до него ей не дотянуться.       — Не смей, не трогай!       Она не даёт себя в обиду — ловкой подсечкой сбивает с ног, набрасывается, прижимает к полу всем весом. Дышать сразу становится тяжело.       Вцепившись в таймер, Эдисон, кажется, готова вырвать его вместе с пальцами. Одно неосторожное движение — точь-в-точь раздаётся выстрел.       Яркая вспышка озаряет кабинет. Из ниоткуда вдруг дует сильный ветер. Он разбрасывает черновики по всему кабинету, опрокидывает пару трикодеров.       И, что куда страшнее, с силой тянет в неизвестном направлении.