Tiocfaidh an samhradh agus fasfaidh an fear

Ivar Bjørnson & Einar Selvik — Um Heilage Fjell Четыре с половиной тысяч лет тому назад Она влетает к Аргетламу мрачным вихрем, сгустком тьмы и ураганом перьев, и в этих словах, «мрак», «ночь» и «тьма», вся суть её, заклинательницы воронов и вестницы смерти. Она мечется из угла в угол непослушным дитём, стаптывает пятки, и в глазах её стоят слёзы, от детской обиды и капризов. — Я не понимаю его, — взвывает Мор-Риогхай, и с такой ярой злостью, такой волчьей стужей смотрит на него, как будто он может разрешить её проблему взмахом пальцев, указать путь и объяснить, разгадать загадку, — что с ним не так? Отчего он таков, глуп и увечен, или слишком хитёр? — Он другой, — просто отвечает ей Нуада, и на неё это действует хуже всего. Она вспоминает кудри, в которых блекнет солнце, и запах ржи с пшеницей в волосах, вперемешку с сырой землёю и дубом, а ещё то, с какой смелостью он встречает её издевательский взгляд и как спокойно сносит едкую речь. Его не берут ни стрелы желчи, ни яд стыда, он непоколебим и светел, и он не прогибается под её чарами, ласков и понимающ, и не страшится её, не опасается нисколько. Морриган не находит себе сна, только думает о снисходительной улыбке Керы и ржи. О том, как он будет смотреться, ползая за полами платья и умоляя простить его, или сожмётся в калачик, крича, чтоб пощадила. Аргетлам замечает, но молчит. Они о том больше не разговаривают. К Сигмаллу Абартаху она отправляется со всеми, хоть воины и недовольны, и не хотят, чтобы женщина шла с ними в путь. Никто не понимает, зачем им затворница из Коннахта и позор Эрнмас, но Аргетлам говорит «она поедет с нами», и все молчат. Мечи и ножны стучат о сапоги, чихают лошади, и коряги расползаются в рунный узор; Морриган видно сверху, в окружении ворон. Она летит выше каждой, делает круги, и смотрит, зорко бдит то за наставником, то за мёртвой ольхой. Избегает компании того, кто едет плечо к плечу с королём из серебра, ведёт с ним неторопливую беседу и смеётся тише всех. Его любят, и Аргетлам им дорожит, и она не понимает, зависть то или ревность. Абартах говорит правду, трава здесь засыхает в грязи, холмы впечатываются в землю, и дожди не хотят проходить по проклятым лугам. Аргетлам стоит долго, поглаживая щетину, а потом подталкивает её вперёд, за талию. — Отойти, — обращается он ко всем, и Морригу хмурится, досадуя, что оказалась столь глупа. Поездка в Каррантуил — ей испытания и горечь, спутники — ей преграда. Она встаёт босыми ступнями на осколки углей, раскидывает руки, и кружево колет ей под каждое ребро. Она не скрывает ни тела, ни красоты своей тёмной, острой и не той, которую станут любить; Морриган танцует, её дикая пляска — ярость и война без савана, отрешённость и величие во плоти, и она наслаждается, ловит их взгляды. Они желают её в эту секунду, чуть ли не утирают слюни; она — желанный трофей, чью голову подадут к ночи. Их страсть материальна, облепляет её по бокам и груди, и только он смотрит по-другому. Не так, как все. Без жажды. Без преклонения. Без одобрения. Не как на женщину, которой хотят обладать, и не как на чародейку, чья магия восторгает всех. Она приходит в бешенство, и, пока земля затягивает раны, пока заклинание идёт, а Сигмалл присягает Аргетламу, смотрит в упор на него, пытается понять. Дагда замечает, и улыбается ей с грустью павшего воина и отвергнутой девы, как на нескладную, потерянную сестру. Она ненавидит его всей душою, и он знает это. Морриган летит домой одна, не за Нуадой. — На кой он сдался тебе? — спрашивает она хрипло, сорванным голосом, облачаясь в траур. Сегодня совет, и Дагда сядет по правую руку от него, она — по левую. — Он мудр, гармоничен и вдыхает жизнь. Ты строга ко всем, но к нему — несправедлива. Вы должны быть дружны, — с напором говорит ей король из серебра. — Я лучше лягу с фомором и разобьюсь о скалы, чем посочувствую ему, — шипит Мор-Риогхай, и ведёт краской по векам. Её лицо покрывает вуаль из копошащихся теней, она черна и уродлива в изяществе. — Хватит пугать наших братьев, — устало говорит ей Аргетлам. Морриган будет единственной женщиной на совете, которая позвана не чтобы танцевать и петь. — Потанцуй со мной, — сипит Аргетлам после чаши, пока лютни с арфами несут сласть. Морриган смотрит на него жутко, почти говорит «да», но Кера будто с благословением глядит на них обоих и улыбается опять. — Хорошая музыка, друг мой, лекарство для сердец. Ваш танец... — Я не танцую и не оскверняю священный Дану дар, — рявкает Морриган и растворяется туманом. Оставит он когда-нибудь её и учителя, или нет. — Чем я так не мил тебе? — спрашивает он, и костры Белтайна достают до звёзд, окрашивая их молоко в рябину. — Чем оскорбил? Проходит месяц с пира, и Морриган стоит к нему спиной, и ткань не прикрывает ей ничего, и между ними — кусты крыжовника и костёр, давленная ежевика вперемешку с васильком и иссохший орешник. — Не лги, — хохочет она, оборачиваясь, без боевой раскраски в эту ночь, — я противна тебе, не лги при Аргетламе. — С чего ты взяла? — он спрашивает с такой — нет, не добротой — с нежностью, и с пониманием, что она чуть ли не взрывается от злобы, и хочет задушить его, или проткнуть копьём, и не понимает, отчего столько ненависти, — я уважаю тебя и принимаю, и твой дар. Ведь... Костёр ложится пятнами ожога ей на щёки, и Морриган делает шаг к нему. Чуть ли не рвёт ногтями сукно рубашки. Их поцелуй на вкус — искры, гарь, соль моря, крыжовник, эль, заклятие, кровь с кинжала и ветер вересковых равнин. Под утро потухает костёр, и лишь серые змейки струятся по стволу векового дуба. Она лежит в траве, он — рядом, и хватает огня в их сердцах. Их каждый следующий прощальный поцелуй опаляет ей губы обещанием в ночи и клятвой при солнце.