Tiocfaidh an samhradh agus fasfaidh an fear

...и вторая битва при Маг Туиред славнее первой оказалась — множество фоморов пало, и не исчислить, и короли их, и вожди, и слуги, и рабы — никого не пощадили. Их же потери, дочерей и сыновей Дану, меньшие, великими исчислялись. Светлый освободитель Эйры, Илданах, празднует, Самилданах — умирает, Аргетламу строят курган. Морриган обещала Дагде поразить и принести унции крови Индеха, сына Де Домнана, «иссушив кровь в его сердце и отняв почки доблести». Морриган обещание исполнила — но встретит её не победитель, встретит её почти мертвец. Corde Oblique — Venti Di Sale Чуть боле 3500 лет тому назад И была битва великая, позорной трусостью окутанная, и случились победы звонкие, в струны отныне вплетённые, и снялась дань уничижительная, детей Дану гнобящая. Отгремела сталь песнями ладными да осел искрами пепел на полях клевера, в болота кровавые вросли дубы посеребрённые, упокоилась земля в озёрах опустошённых. И неслась весть по Ирландии могучая, ветрами подгоняемая: разбили фоморов, в гнусности алчной закованных, отстояли горы гладкие с пашнями и леса с реками кипучими, и славили Луга солярного, мир в Эйру принёсшего. Оплакивали горестно головы сложивших, толковали, каков курган Аргетламу от Балорского взгляда павшего возвести, и не сказывал ни один трубач, ни один бард хохочущий, о том, что молвила Бадб, гривою огня объятая, меж улова смерди фоморской. Ирландия дышала новым днём — свободным. Морригу мчалась из битвы, раскрошённая обрывками, лохмотьями и локонами ржавыми, и были пальцы у неё обмакнуты каждый в кровь гадкую, и в черноте одеяния своего разорванного, земляникой покрытого, неслась она не в ярости возвышенной, а в разочаровании глубоком. Опоясанная сумой из овчины выделанной, сохраняла она дары богатые, обещанные — сердце вырванное, в лён обёрнутое, почки на сучок ясеневый насаженные и чашу, кровью Индеха, сына Де Домнана, омытую. Мчалась Морриган в одиночестве, стаей воронов насытившихся, но не хрипели они криками резвыми о поражении фоморских выродков, молча пикировали над курганами монолитными, рассаживались по глыбам каменным, резным, в спиралях плотно свитых из кривых волн, с эмалью обведёнными, выжидали. Морриган появилась не сразу, и не сразу догадались о ней Огма с чародеями горестными, а как заприметили из черни дымовой вышедшую — вскрикнули протяжно, врассыпную вереницей стали в ожидание. Морриган прихрамывала не пятками, а душой, и била трава сочная, жёсткая, желтизной зимующей подёрнутой, её лодыжки, рубцы мелкие оставляя, и цеплялись за ткани полупозрачные, из мрака сотканные, чертополоховы головки розоватые. Море было далеко, но Морриган море слышала — пенились гребешками жемчужными воды, стонали и панихидную затевали. И потому друиды страшились её; море тосковало и по отбывшим последнюю битву, Морриган пришла предсказанием завершать. — Славно потрудились вы нынче, — скупо, улыбку порицая, кинула она в старого Тадгхада, слывшего у них в опыте сведущим, — было среди вас беженцев и бесчестных мене, чем у стоявших к броду Униус. Ведите меня к Самилданаху — я пришла с обещанием. Был Бру-на-Бойне тих и безмятежен, и кромлехы, ими возведённые, сражения с подвигами не признавали, упивались кончинами. Непоколебимы холмы были, осыпались зеленью стеклянной, чуждой к потерям и равнодушной, и не тосковали о раненных в сон нескончаемый — и у Морриган сухо было на глазах, краской в чёрную вуаль покрытыми, и не тряслась она в поле, и чарами утешения пренебрегала. Её вели по тропам обрывистым, замятым, и крошилась серая земля, сбивалась пыль в полянки смятые, ласками зефир ворошил солому солнцем запачканную. Морриган морщилась — пахло горелым, кому-то прижигали раны клинками раскалёнными. Молчал Тадгхад, шелестя бородою заснеженной по поляне, а после, к насыпи высокой доходя, осмелился: — Не серчайся, госпожа Вороновья, отчего не с Лугом ты, освободителем нашим, что не возвещаешь окончание битвы великой? Ты — вестница. Тадгхад, друид уважаемый, бельчонком зажаренным, сморщённым, съёжился от единственно дарованного взгляда гостьи тьмою залитою. — Нет победы, — так молвила Морриган, — конец близится. Не вслушивайся в чепуху, Тадгхад, сын Далана. Где он? Я тороплюсь. В Дагде величие оставалось цепкими верёвками свитыми, и был он горделив и статен, распластавшись у куста орешника облезлого, колючего, и подминались под ним заросли воронеца колосовидного, алого. Тадгхад не промолвил и слова, но Морриган знала и без того — не смогли вылечить, и не смогут. — Не сберёг ты Аргетлама, — бросила она с обидою, укоряюще, осуждая без понимания сострадательного, — не утаил. И себя не сберёг. «И пусть слово твоё нарушенное повиснет глыбою, и небо на кудри златые упадёт твои», — повисло ниткою натянутой, но Морриган присела рядышком, отказываясь глядеть на погибающего славно Дагду. — А умрёшь на закате, как прилетит зарянка трепыхающаяся, и как пробьют девятирежды в боуран. И будет конец. Я пришла сказать, — в спину хлестал ей ветер неусыпный, разрезал платье, и Морриган утирала костяшками разводы кровавые по губам и шее, — и показать. Индех рассечён по кусочкам и склёван, и сердце его у меня, и почки. У Илданаха будет пир, — она указала правою рукою вдаль, на восток по северу, — говорят, в честь твою споют много песен. Первая полоса прожилками яблочными поползла по диску плавящемуся солнечному, и солнце где-то там заходило в море, умирать. И Дагда умирал, и Морриган не плакала — море выло за неё.