Мама для Дракона

*** Джи–Ха с малолетства учили, что женщин — девушек, девочек — нужно оберегать. Учила, разумеется, не матушка. Её силой воли можно было бы переломить хребет быку, да и спицы она метала так, что с десяти шагов прибивала к стене муху. Разве что, наставляла за Кьюнг-Сун следить, но и та, как ходить научилась, пример начала брать явно не с кротких троюродных тётушек. В общем, учил его по большей части Хюн-Э. Который, конечно, дядя, но Джи-Ха, с рождения наблюдая, как этого самого дядю вместе с двумя другими гоняют и в хвост и в гриву, не мог наскрести в себе достаточно почтения для подобающих обращений. Да и не то чтобы от него требовали. Хюн-Э матушка называла дамским угодником, а тот фыркал и отнекивался, но единственный нашептывал Джи-Ха, куда смотреть. Сам бы он вряд ли догадался: матушка старалась всегда вести себя так, словно ничья помощь ей не нужна. «Себе помогите» — её любимая присказка. Но Джи-Ха любил матушку и учился быстро. Обращать внимание, когда у неё перенапрягается спина, когда лицо едва заметно бледнеет от болей, преследующих её особенно со сменой погоды, когда в глазах появляется мрачная тень. Когда не мог увидеть чего-то сам, смотрел на дядьев, пытавшихся ненавязчиво о матушке позаботиться (у Гаро и Канг-Дэ ненавязчиво получалось с трудом). В общем, в вопросах гордыни и отрицания необходимой помощи, Джи-Ха к своим взрослым годам стал учёным мастером. И вот сейчас, очевидно, эта гордыня цвела буйным цветом. — Матушка, — он вздохнул. — Клятвенно обещаю не носить тебя на руках дольше необходимого, но с моей ногой ведь быстрее, разве нет? — А остальным, значит, лучше переться как есть — неделю пешим ходом да в повозке? Нет уж, раз вместе, значит вместе, — фыркнула матушка. Джи-Ха прекрасно знал, что это отговорка, и она просто не хотела лезть ему на спину, поэтому попробовал закинуть пряник. — Капитан вас очень ждёт. Как раз я вернусь за Кьюнг-Сун, проведёте больше времени только вдвоём... Матушка задумчиво замерла, попавшись на крючок. Капитан Ги-Ган, с которой Джи-Ха познакомился, когда в порыве юношеского бунта сбежал из дому, искренне уверенный в своей ненужности и нелюбимости, на матушку походила как родная сестра. Чуть старше, чуть изящнее, но в сути своей близкая и знакомая, она не менее знакомым жестом схватила его за ухо и чехвостила добрых полдня, когда узнала, что он мать и всю семью кинул в безызвестности. С формулировкой Джи-Ха не соглашался ровно до тех пор, пока его не ткнули носом, как кутёнка, что это ему, Рекурю, до Авы полдня пути. А родным, из которых даже Гаро теперь его догнать бы не сумел, до той же Авы добираться добрую неделю, если не больше. И вообще, если бы его, дурня, не любили... В общем, Джи-Ха, пусть и с воспитательного пинка под мягкое место, вернулся домой каяться довольно быстро. Это был первый на его памяти раз, когда Гаро его ударил. Кулаком, в лицо, не сдерживаясь. Сам за это почти тут же тростью по хребту от матушки получил, но волком глядел ещё долго. Только много позже смурной Канг-Дэ отвёл Джи-Ха в сторону и объяснил: — Гаро тоже однажды убежал. Гроза была. Твоя мать пошла его искать, там ей ноги и перешибло. Так что не принимай на свой счет, братец на себя злится, — а потом отвесил смачный подзатыльник и строго продолжил, — но чтоб такого больше не было. Джи-Ха поспешил закивать. Он успел сто раз пожалеть, что сбежал. Снова увидеть, как матушка, всегда такая сильная, плачет из-за него... Джи-Ха лучше бы отгрыз себе ногу. А что до дружбы матушки с Ги-Ган, то это с первой встречи было чем-то вроде родства душ. Они, казалось, понимали друг друга, как никто другой, поэтому каждую встречу ждали как праздник. Джи-Ха мечтал однажды тоже найти людей, с которыми сможет быть частью чего-то большего. Он любил дядьев, матушку и сестру, но... Что-то звало Джи-Ха. Что-то, чего не могла понять его семья — даже Гаро, помнящий, каково быть Рёкурю. Джи-Ха не знал, как долго сможет отмахиваться от этого зова. *** — Бесстыдники, — прошипела матушка, повернувшись к подруге в поисках сочувствия. — Душа моя, как я могла вырастить таких охламонов? Капитан хмыкнула в трубку. Глаза её смеялись — то ли от ситуации, то ли от матушкиного гневного лица. — Дурное влияние твоего второго брата, полагаю. Джи-Ха и Кьюнг-Сун, переглянувшись, показательно стыдливо опустили головы, кусая губы от рвущегося наружу веселья. Да, возможно, флиртовать с тем симпатичным сыном торговца вдвоём одновременно, используя внешнее сходство, чтобы окончательно его запутать, было немного перебором. Но правда, его лицо... — Когда будем навещать Хюн-Э, я ему уши оторву, — пообещала матушка. — Сам развратничает и вас учит! — Матушка, никакого разврата! — заверила Кьюнг-Сун, тыкая Джи-Ха под ребра, чтобы не отмалчивался. — Невинные шутки, только и всего, — поддержал он. Матушка оценивающе осмотрела их обоих и нежным голосом, не предвещавшим ничего другого, кроме беды, уточнила: — То есть, предложение руки и сердца — это молодой господин Тан тоже невинно шутит?. Кьюнг-Сун побледнела, а Джи-Х развеселился еще сильнее: — Сестренка, могу поздравить? — А ты не веселись, — голос матушки стал еще более елейным. — Предложение он вам обоим сделал. И я очень хорошо подумаю над тем, что ему ответить. За вас обещали очень хорошие деньги. Теперь побледнел уже Джи-Ха. — Матушка, что же вы так, — слабо пробормотал он. — Я же почти перестал заигрывать с девушками, как и обещал! — Поэтому он и переключился на юношей, — насмешливо сообщила матушке капитан. — Говорила я тебе, что не будет никакого толку с запретов. — Да почему же, запрещайте, — буркнула себе под нос Кьюнг-Сун. — Буду я теперь с девушками заигрывать. Они хотя бы замуж не позовут из-за пары шуток. Джи-Ха постарался оттоптать сестре ногу, но было поздно: матушка, едва начавшая успокаиваться, влилась обратно в колесо гнева. *** Небо над головой медленно занималось робким рассветным пламенем. Джи-Ха смотрел на него с тоской, зудящей под сердцем, и никак не мог решиться. Рассвет напоминал ему волосы принцессы, зовущей за собой в далёкий путь. Небо напоминало ему о большой детской мечте. Будучи ребёнком, Джи-Ха мечтал не просто парить, а летать выше облаков. Нога была уродством, ногу нужно было прятать от чужих, но чувство ликования, которое появлялось лишь тогда, когда земля оказывалась далеко-далеко внизу... Насколько сильнее оно стало бы, будь у Джи-Ха вместо страшной драконьей ноги невидимые крылья, которые невозможно сковать? Джи-Ха двенадцать, и его приковывают цепью в старой, почти развалившейся хибаре, не знавшей людей долгие годы. Матушка с Гаро в ближайшем городе, учится заново ходить с деревянным обрубком вместо ноги, Хюн-Э и Канг-Дэ на охоте — когда они вернутся, им скажут, что он сбежал. И тогда его уже никто не найдёт. Кто догадается искать у себя под носом? Джеха рычит, рвется, раздирая в кровавые клочья чешую на драконьей ноге. Он ненавидит цепи, ненавидит-ненавидит-ненавидит. Он хочет видеть небо. Он не видит его, как узнает позже, ещё долгих шестнадцать дней, пока его не находят Гаро и малышка Кьюнг-Сун. — Нашла тебя! — сестра с оханьем перекатилась на крышу, придерживая изрядно выросший за последние месяцы живот. — Дурная, куда?! — опешил Джи-Ха, спешно подхватывая сестру и нормально усаживая на скате крыши. — А если бы соскользнула!.. Кьюнг-Сун пожала плечами и с облегчением оперлась о него, чтобы сесть удобнее. — Не суетись, я не такая хрупкая, — её улыбка, обычно острая как у матушки, стала нежной — по-особому зрело, как она прежде не умела. — А вот мой брат сейчас явно думает о глупостях. Рассказывай. Джи-Ха нахмурился и снова поднял голову, чтобы посмотреть на небо, так как смотреть в глаза сестре отчего-то не хотелось. Кьюнг-Сун не давила, только тепло от её плеча, прислоняющегося к его, напоминало, что она всё еще здесь. — Я не хочу уходить, — в конце концов сказал он. — Ой ли? — не поверила сестра. — Значит, твои горящие глаза, попытка провести с принцессой и компанией каждую минутку свободного времени и томные вздохи мне только показались? Джи-Ха раздражённо вздохнул. — У меня есть обязательства перед семьей. Да и эта драконья связь... — он поджал губы. Кьюнг-Сун поняла без слов. — Ты думаешь, она тебя ограничивает? Или мы? Они помолчали. В какой-то момент Кьюнг-Сун взяла одну руку Джи-Ха и положила себе на живот. — Как думаешь, ограничивает ли меня это? Ребенок внутри толкнулся. Он всегда реагировал на своего дядю и на отца. Если бы Джи-Ха знал, что молодой господин Тан окажется упёртым как мул и сосредоточит все свои усилия на сестре, он бы... Ну, как минимум не флиртовал бы с ним. Избежал бы огромного количества неловкости. Кьюнг-Сун всегда была свободолюбивой. И о небе мечтала, печалясь о том, что Рёкурю может быть лишь один. Но оковы брака отчего-то натянула. Вынашивала теперь ребенка, и несчастной не выглядела. — Конечно, я ограничена, — ответила самой себе Кьюнг-Сун со смешком. — Но знаешь, что я поняла, когда вышла замуж? Иногда свобода — это ограничение. И ограничение — тоже свобода. Джи-Ха посмеялся: — Очень глубокомысленно, сестрёнка. Та фыркнула и покачала головой. — Смотри: если я хочу быть всегда свободной, значит я закрываю для себя путь к привязанности. Разве это не ограничение? — рука Джи-Ха на её животе дрогнула, и она положила сверху свою, успокаивая. — И наоборот. Если я добровольно выбираю ограничение, то не значит ли это, что я свободна? Мне кажется, в этом и есть суть: свобода — в том, что я могу выбрать то, чего я действительно желаю. Я хочу, чтобы ты тоже был свободен. А не превращал нас всех в цепи обязательств, сдерживающие тебя, и не отказывался от чего-либо под предлогом сохранения того, что никогда от тебя не уйдёт. О нас есть, кому позаботиться, Джи-Ха. Помни об этом, делая выбор. Они помолчали, вслушиваясь в дыхание ветра и далекий шум моря, пока Джи-Ха не уронил лицо в свободную ладонь с отчаянным звуком. — Ты становишься невыносима, когда пытаешься быть мудрой. — Это просто у тебя аллергия на душевные разговоры. Он рассмеялся — на этот раз громче. Возможно, выбор окажется не таким уж и страшным.