еврейские чары?

«Бойся меня, бойся ко мне привыкать, бойся ко мне приезжать, Бойся писать — всё это не навсегда, больно, поверь, отпускать».

      Славины глаза распахиваются так же резко, как и появляется желание треснуть с силой кулаком по кухонной тумбе. Но он лишь аккуратно проводит по ней ладонью, одновременно с этим яро искусывая изнутри свои щёки и отдаляясь. Зачем Слава здесь? Нет, правда, почему Слава так хочет оказать помощь человеку, который только и делает, что причиняет боль? Правда, вместе с этим вызывает блядскую зависимость, доводящую чуть ли не до блядской потери пульса.       «Ensemble, à charge; séparés, supplice».       Когда-то давно Слава занимался изучением французского языка, потому как этот язык влёк своим красивым, словно мелодичным и гармоничным звучанием. Для наглядности юноша заучивал именно устойчивые выражения, а не слова по отдельности — всякие пословицы, поговорки, фразеологизмы были интересны ему до жути. И конкретно данная фраза, всплывшая сейчас в голове Славы, была всегда одной из самых популярных французских поговорок. Но если раньше Слава не придавал ей значения, и — более чем — она казалась ему скучной, то теперь эти слова эхом повторялись в его сознании.       В переводе словосочетание гласило: «Горе с тобой, наказание без тебя». И оно, чёрт возьми, так подходит к их взаимоотношениям с Мироном, что начинает даже сводить челюсти. — Вячеслав, ебать тебя в рот, Карелин. Ты знаешь, что я терпеть не могу повторять слова, которые ранее озвучил? И тем не менее, повторил я их уже два раза.       Несмотря на очевидное раздражение, Мирон не повышает голос, а тональность остаётся стабильно одна и та же. И это, наверное, даже хуже, чем если бы он сейчас кричал на Славу. Парень действительно не понимает, почему именно такой расклад, но когда Мирон открыто гневается, кричит, он чувствует в нём живого человека, который не меньше остальных пропитан эмоциями и чувствами.       С противоположной же ситуации Мирон излучает исключительно холод и чёрствость, подобные запрограммированному роботу. Это пугает. Слава громко сглатывает накопившуюся слюну, поднимая глаза и встречаясь с мироновскими. — Я слышу, как ты глотаешь.       Монотонный мужской голос, звучащий ниже, чем обычно, вновь вторгается в чертоги разума Карелина, и его захватывает оцепенение. Он обездвижено созерцает то, как медленно наступает Мирон. — И что? — успевает спросить Слава, прежде чем оказаться зажатым между подоконником и ебаным жидом.       И положение такого рода уже проигрышное, а Слава словно по своей воле подписывает согласие на поражение в новой игре заранее, потому что не оказывает и малейшего сопротивления. В коленях пробивает сладкая, нет, сука, даже приторная дрожь от того, что он видит в глазах напротив знакомое влечение. Несомненно, такие моментальные изменения в Мироне свидетельствуют об очередном перепаде настроения, и это не вызывает привычное раньше недоумение. — Не делай это так громко. — Напрягает?       Произносит он почти шёпотом, осторожно, будто боясь спугнуть, непонятно только кого — его или себя. Хочется дольше побыть в этом трансе, когда расстояние между телами не превышает и десяти сантиметров. — Напрягает ли меня твоё сглатывание? — переспрашивает Мирон, при этом тут же зарывается пальцами в густые гладкие волосы шатена — ничуть не нежно, требовательным движением проводя ладонью до затылка и задерживаясь там на пару секунд. — Ни капли. Но это заставляет меня опять акцентировать своё внимание только, блять, на тебе.       Анализ полученной информации происходит в голове в замедленном режиме. Слава чуть щурится, пока мурашки со скоростью, кажется, света бегут по спине, а сердце отбивает чёткий, взволнованный ритм, который своей звонкостью затмевает все мысли. И такая реакция вызвана не только до боли знакомым прикосновением руки к волосам. Мирон только что сказал, что он всегда обращает к Славе всё своё внимание? По крайней мере, посыл был примерно таков, от осознания чего где-то глубоко внутри взрывается вулкан. — Тебе нравится каждый раз путать мои волосы?       Глупый вопрос срывается с его уст, лишь бы не выглядеть как еблан с открытым от удивления ртом, пока Мирон на этот раз аккуратно поправляет Славину чёлку, оголяя высокий лоб. Далее продолжает вести ладонью по направлению к шее, на несколько мгновений сжимая её так, как делал это сегодняшней ночью. Ухмыляется по-дьявольски так, красиво и маняще, Слава даже дар речи, кажется, теряет от такой родной ухмылки. — Нравится мне твоя шевелюра, верно. Надеюсь, после тридцати ты не начнёшь лысеть, а то я ведь не переживу. — Будем два сапога пара зато, что тебя не устраивает? — Хорошего должно быть понемножку. У тебя, кстати, чёлка отросла уже… но тебе так даже больше идёт.       Словно подтверждая свои слова, Мирон вновь проводит по густым волосам, только без присущей ему власти и жёсткости. А у Славы блядские ноги подкашиваются, он как в лихорадке выдыхает горячий поток воздуха, обжигающий шею напротив. Не верится, что между ними сейчас нет никаких разногласий, вместо этого царит лишь непривычное для обоих спокойствие, в котором тонуть хочется. — Да, сука, бесит на самом деле она и мешается, пиздец. Просто это редкость — найти парикмахера, который услышит просьбу подравнять совсем чуть-чуть, а не ебануть под горшок. Хожу после такого визита, как ебанько из сказки Морозко, ни больше ни меньше. — Если у тебя проблемы с парикмахерами, могу записать тебя к проверенному человеку.       Слава смотрит в эти проклятые еврейские глаза и понимает, что ему страшно в них смотреть. Действительно страшно, потому что если сейчас в них плескается безмятежность, то спустя минуту её могут заменить отстраненность и холод. Страшно, блять, потому что все эти перемены Мирон не может контролировать из-за болезни, и по этой же причине вполне возможно то, что в абсолютно здравом рассудке он бы не допустил такую доверительную обстановку между ними. — Мирон, ты… — Не спрашивай ничего. — Почему? — У меня нет ответов.       Карелин понял — его опасения не бессмысленны, но и предостеречь себя он тоже никак не сможет. Не всё так просто, верно? Он слышит сбитое дыхание Мирона, видит как расстояние между их лицами становится всё меньше, чувствует, что воздух вокруг них будто хрустальный. Одно неосторожное движение, слишком громкий звук — и всё сломается, разобьётся на мельчайшие осколки. Наверное, именно поэтому они оба говорили совсем тихо. Так, что только на минимальном расстоянии можно было хоть что-то услышать. Так, что нужно было задерживать дыхание, лишь бы не пропустить лишний вдох или выдох человека напротив. — Ты всегда так боишься поцеловать меня первым, Слава, как будто маленький, непорочный мальчик. Смотришь на меня с ожиданием вечно, у меня чуть ебало не трескается каждый раз. Что же будет, если я больше совсем не притронусь к тебе, не вожму ни во что, не посмотрю даже на твои губы? К тебе придёт смирение или ты снова будешь ждать того, чему уже не случиться? — А сможешь ли ты? — неожиданно даже для себя, он отвечает сразу, не задумываясь, выкидывая то, что первое пришло в голову. — Бросаешь мне вызов? Как думаешь, насколько это плохая идея по десятибалльной шкале, а?       Улыбается и демонстрирует свой оскал, точно как у хищника, сжимает зубы до появления желваков на скулах. Хочет сказать: «Ты забыл, кто от кого зависим? Конечно, смогу, а вот тебе нелегко придётся». Но не говорит, потому что знает — себя обманывать нехорошо, да и не хочется. Мирон не любит его, не чувствует привязанность, а нежность и подавно; он просто циник и собственник. Просто уничтожит того, кто хоть пальцем притронется к Славе при его присутствии. Просто штампы хочет по всему Славе расставить о том, что он мироновская собственность, и всё.       Их зрительный контакт не прерывается ни на секунду, когда Карелин с таким желанием притягивает Мирона за шею, уже вот-вот сталкиваясь губами. Но его останавливают: грубо, больно перехватывают руки и вместе с ними инициативу. Ебаный жидяра, который сначала словно говорит: «Ну давай, перетяни канат на свою сторону, попробуй», а потом тянет этот самый канат к себе ещё сильнее, — думает Слава, чуть щуря глаза и смотря на него с наигранной претензией.       Мирон с напором впивается в Славины губы: такие мягкие, тёплые и податливые, и по ощущениям, кажется, внутри всё нахуй взрывается. Новые взаимные движения языком, новые касания губ — новый взрыв. Тело Славы подрагивает, а сам он, по всей видимости, еле сдерживает сладостные стоны. Он ждал. Он, сука, долго ждал этого момента, и сейчас действительность кажется сном. Нет, они оба ждали. Язык Мирона с рвением вступает в горячий, чувственный танец с противоположным, иногда добавляя контрастности — аккуратно проводя по нёбу и дёснам, но совсем скоро возвращаясь к привычному ритму.       Настолько сильно Мирон сжимает запястья парня сейчас, что хочется выть, лезть на стенку от этой боли или хотя бы предпринять попытку освободить их. Зачем он это делает? Зачем ставит условные наручники на их руках? Наверное, Слава никогда не желал так сильно, до такого блядского безумия коснуться Мирона как сейчас. Просто хочет убедиться, что вот он — этот момент, прямо здесь и сейчас, хочет позволить себе то, что обычно будто находится под запретом, и убедиться, что ему действительно позволяют. Мог ли Слава трогать Мирона всегда, когда захочет? Нет, его руки и сам Слава могли быть откинуты в сторону в любой момент. Ведь так интересно получилось, что Слава принадлежит Мирону, но Мирон не принадлежит никому.       «Ёбанный еврей», — вот какой всегда был у Славы девиз. Потому что действительно, ёбанный еврей, который вжимает его в этот подоконник с такой силой, что уже совсем не в шутку изнывает копчик. Ему нравится делать больно, будь то это физическая или моральная боль? Ведь даже губы при поцелуе кусает всегда дико, рьяно, до крови. И сейчас, подтверждая это, он с силой оттягивает Славину нижнюю губу, обрывая поцелуй головокружительно резко. А Слава возобновляет его с такой же уверенностью, первый толкается языком в приоткрытый рот, одновременно с этим освобождая свою правую руку, и обхватывает ею мироновскую спину. — Сука, ты… — почти шипит Фёдоров, в который раз перехватывая руку Славы, но делая это сейчас чрезмерно болезненно: надави ещё чуть сильнее, и запястье сломается. Парень вскрикивает, за несколько секунд произнося себе под нос отборные матерые выражения. — Не прикасайся ко мне, ты слышишь нахуй? Иначе я реально тебе руки попереломаю и выебу здесь, прижимая к этому сраному подоконнику, а потом повторю всё на этом же месте, только на полу. А ещё не дыши мне так в шею и не смотри на меня такими глазами. Мне башню рвёт, пиздец как, врубаешь? От тебя, сука, её рвёт.       Слава дышит через раз, если вообще дышит, даже сердце словно умолкло, хотя до этого билось оглушительно громко, так и норовя вылететь из грудной клетки. Нутро живота приятно скручивает, и он с трудом сдерживает дурацкую улыбку, которая желает показаться на лице. Почему сегодня Мирон так часто показывает, что ему не похуй? Связано ли это с биполярным расстройством?       Не зная ответов на все вопросы, крутившиеся на языке, Слава просто думал о том, как ему сейчас хорошо. Влюблён ли Слава? Да, скорее всего, потому что на обыкновенную привязанность или влечение это чувство не похоже. Это одновременно и хорошо, и плохо: хорошо потому, что влюблённость окрыляет, даёт свежий глоток воздуха; плохо потому, что может мгновенно разбить человека, если тот взлетит на крыльях слишком высоко. Но разве Мирон позволял Славе взлетать слишком высоко? Наоборот — всегда приземлял, держа словно на какой-то уздечке. Значит, и бояться быть разбитым не надо? — Блять, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что сейчас происходит в твоей башке, — произносит Мирон слегка охрипшим голосом прямо на ухо парня, только сейчас освобождая его руки от сильной хватки. В запястьях ощущается ноющая боль, на них уже вырисовываются следы будущей гематомы в местах, где Мирон сжимал своими пальцами кожу особенно сильно. — Мне не нравишься ты. А знаешь, что мне нравится? Нравится, что принадлежишь мне и всегда припрёшься, если я позову. Ведь я редко зову, и ты боишься, что второго шанса не будет, да? — продолжает говорить он и, будто подтверждая только что сказанные слова о принадлежности, приподнимает Славин подбородок и касается губами нежной кожи на шее, начинает втягивать её приоткрытым ртом. Подхватывает Славу под бёдра, усаживая на подоконник, и подключает к своим действиям лёгкие покусывания. Отстраняясь ненадолго, осматривает полученную багровую отметку, а потом вторую такую же ставит.       Слава же потихоньку с ума сходит, обхватывает коленями Мирона по бокам и цепляется за его плечо рукой. Ещё чуть-чуть и кукуха отъедет, ещё, блять, чуть-чуть и Слава завоет, подобно волку. Но нет, он лишь закусывает губу и откидывает голову назад, глаза закрывает.       В висках долбить начинает, отдавая в затылок, а всё потому, что Слава флэшбэки такие нихуёвые сейчас ловит.       «Какого хуя? Засосы, блять. Три засоса. Я спрашиваю: какого хуя?» — совершенно бесконтрольно всплывает в памяти то, как Мирон в тот вечер был зол, когда увидел засосы на Славиной шее. В ушах словно наяву гудит его голос, полный ярости и раздражения.       «Не позволяй никому ставить на себе ебаные метки. Засос — признак присвоения человека себе целиком и полностью. Даже я не имею права тебе его ставить».       Если раньше он считал, что не имеет права ставить засосы, а сейчас делает это, что это значит? Он действительно теперь присваивает себе Славу целиком и полностью? Ответов, предсказуемо, в сто сорок седьмой раз, нет. Есть лишь ощущение языка Мирона на собственной шее, который движется плавно, неторопливо, очерчивая оставленные отметины принадлежности, начинающие уже приобретать сине-фиолетовые оттенки.       Раствориться в этом всём очень хочется, забыться, убежать от забот и предрассудков. В голове пустота, нет ничего абсолютно, кроме голоса Мирона, эхом повторяющегося: — Может, ты хочешь повторить сейчас свои слова про то, что засос — не больше, чем самый обычный кровоподтёк и романтизировать такие вещи бессмысленно? Конечно, ты сейчас это не повторишь. Знаешь ведь, что завтра будешь рассматривать свою шею в зеркале и вспоминать то, как я ставил тебе эти засосы. Это мне тоже нравится. Хочется шрамы тебе по всему телу оставить, чтобы ты всегда смотрел на них и, сука, вспоминал.       А Слава думает и улыбается — ты оставил самый большой шрам в моей голове, от которого уже никак не избавиться. Ванильная хуйня какая-то, но это так. — Слушай, ты… — уже было начинает говорить Карелин, открывая, наконец, глаза, но оказывается перебитым: — Ещё нравится, как ты целуешься. Нравится, как стонешь и дрожишь, но хочешь скрыть это. Мне нравятся ощущения с тобой, Слава, ты как наркотик ёбанный. Но я против наркоты, знаешь, изменение сознания и всё такое, — с накопившейся усталостью в глазах Мирон отстраняется, подходит к кухонному столу, на котором располагалась пицца, и пробует её кусочек. От недавней гармонии, а затем былого страстного желания не осталось, кажется, ничего. Вот так быстро, щёлчок пальца — и всё, привет, старое доброе равнодушие со стороны еврея.       У Славы немного жжёт глаза от странной внутренней досады, он облизывает пересохшие губы и неторопливо слезает с злосчастного подоконника. По сути, он услышал, что Мирон к нему ничего не испытывает, что ему нравятся лишь так называемые «ощущения». И то, их он не хочет принять, а наоборот — желает избавиться. — Я могу остаться?       Последняя надежда на сегодня, последний вопрос, который хотел бы задать Слава сейчас. Если нет — он уйдёт, потому что нет сил уже никаких, всё больше разрастается ощущение того, что где-то глубоко внутри поселилось засохшее дерево. Если да — останется до тех пор, пока ему не скажут уйти. Интересно, как давно он потерял оставшиеся частички гордости и самоуважения? Когда приехал сюда вчера по одной лишь просьбе или ещё раньше? — Нет, я же сказал тебе собираться и возвращаться к себе. У тебя совсем своей жизни и дел нет, всё только вокруг меня крутится?       Слава разворачивается и идёт в комнату, в которой спал этой ночью, молча, даже не поднимая глаза на Мирона. Действует он оперативно: забирает с собой все личные вещи, уже минуты через три проходит в прихожую и, накидывая на себя куртку, буквально впрыгивает в обувь. В области сердца продолжает неприятно колоть, хочется быстрее уйти. Но и одновременно с этим ему действительно страшно уходить. Когда они вновь встретятся? Встретятся ли? Эти вопросы всегда крутятся в голове у Славы, когда он прощается с Мироном в очередной раз.

***

      Слышится звук захлопывающейся двери. Мирон с надломленностью ненадолго зарывается лицом в собственные ладони и глубоко вздыхает. Он терпит сейчас рвотные позывы только лишь от съеденного куска пиццы. Наверное, опять нужно будет применять методику «два пальца» для самостоятельного вызова рвоты, просто чтобы не мучиться. Осматривает полку, где лежит несколько стопок с привычными лекарствами. Хотя нет, если присмотреться, там появилось парочку новых, которые он ещё не пил. Новые лекарства — новые побочные эффекты.       Пить их не хочется. Не то что пить — на них даже смотреть как-то тошнотворно. Но если отказаться от принятия этих долбанных таблеток, можно уже заранее заказывать себе гроб. Мирон с полным нежеланием наливает стакан воды и одним разом проглатывает все необходимые на данный момент препараты, даже не заглядывая в инструкцию, потому что знает её, кажется, наизусть. Единственное, что он всё-таки решил повременить с новинками, ещё ни разу не испробованными.       Холодный, точно лёд, взгляд безразлично скользит по закрытому на ключ серванту с алкоголем. В глазах совсем немного рябит от того, насколько сильное дежавю он испытывает. Всё всегда одно и то же — приход Жени, убранная кухня, расфасованные лекарства на одной конкретной полке, запрет на алкоголь. Хочется приложиться головой о стенку так, чтобы вырубиться ровно до тех пор, пока всё не придёт в норму. Но приходится из раза в раз не жить, а выживать, терять счёт во времени и в пространстве.       Мысли о Славе в голове летят так быстро и урывочно, что становится проблематично сосредоточиться на чём-то одном. Эти мысли — вихрь, ураган, буря, они похожи на самого Славу. Слава. Парень, с которым ты постоянно что-то чувствуешь: не всегда это «что-то» оказывается положительным, конечно, но и не всегда отрицательным. Это всё равно остается неважным, потому что ключевое здесь слово — «чувствуешь». С ним как будто по-живому всё, по-настоящему, не подстроено, не запланировано, не по сценарию. Описывать можно вечность, суть ведь одна и та же. Этот парень нарушает внутренний выработанный механизм, вынуждает ослабить условные цепи на себе.       А Мирон всегда стремился к контролю над собой и другими. Он любил продумывать всевозможные варианты развития событий, чтобы знать заранее, какую эмоцию он должен показать наружу. Любил осознавать, что может по щелчку перестать чувствовать. Мирон — человек, у которого спросишь: «Разум или сердце?» — и он ответит, что разум. Человек, у которого в приоритете было обрести функции какой-то запрограммированной машины, потому что это в действительности удобно.       Нравилось ли Мирону, что со Славой не работала выработанная система? Возможно, отчасти. Ощущать, что сердце, оказывается, не потеряло умение брать верх над рассудком, поначалу было странно, и только потом уже более привычно. И, тем не менее, это было словно неправильно. Неправильно, но порой так, сука, необходимо. Наверное, он впервые за многие года почувствовал необходимость в чём-то (ком-то).       Слава всегда был искренен в своих намерениях. А ещё всегда чётко чувствовалось, когда он привязывался к Мирону сильнее прежнего. Но Мирон не понимал — почему? Почему Слава, подобно верной собаке, радостно виляющей хвостиком и следующей за хозяином, прибегал к нему по одному лишь зову? Что бы Мирон ни делал, а самое главное — как бы Мирон больно ни делал, Слава оставался, хотел помочь, проявлял заботу. По-че-му? Наверное, Мирон бы задал этот вопрос ему, если бы думал, что он сможет ответить.       Их историю можно сравнить с перепутанными клубками ниток, которые навряд ли удастся распутать, как минимум, из-за туго завязанных узлов в некоторых местах. А ещё с игрой «Спроси и не получи ответа». Хроническая мигрень сильно ударяет по левой половине головы, вынуждая Мирона мучительно зажмурить глаза. Хочется весь этот образовавшийся хаос разложить по полочкам, добиться порядка раз и навсегда. Получится ли?

«Ты любишь меня, любишь таким какой есть, любишь как в фильмах, как у людей. Я люблю не тебя, я люблю обнимать тебя, сука, ебаться на флетах и петь. Целовать твою шею, играть на гитаре, мечтать о концертах и петь, Приносить тебе завтрак в постель и трахать чужих невест. И дело не в том, что с тобой мне не так интересно — Это как пить или есть, инь или янь, мозг или сердце. Просто не спрашивай как, не спрашивай где, не спрашивай с кем, Люби не меня, а минуты, когда мы одни на земле и нам похуй на всех. Однажды нельзя будет мне позвонить, мне написать, Детка, мне страшно к тебе привыкать. Ведь мы всё повторим, мы не навсегда, Мне не по себе, но и не до тебя».