Les Chevaux de Cristal

Soirees givrees Comme un precis sur papier Parfois l'autre sort ressuscite Discours intense Accordes-moi cette danse Le prince perdu a fait son entree Un diamant se pose comme un secret Lara Fabian ''Russian Fairy Tale''

30 декабря 2013 года Пулково оживлённо шумел улетающими на праздники и спешно прилетающими из командировок домой, грохотал чемоданами, шуршал билетами и паспортами. Михаил Репнин стоял посреди зала ожидания и нервничал, в очередной раз пролистывая на смартфоне свежескачанный русско-французский разговорник. Чёртов Корф! Надо же так подставить! Куда он там умотал? В Сургут? Впервые в жизни Репнину захотелось побывать в этом уютном сибирском городке, лишь бы не выполнять этого корфовского поручения. Встретить французскую виконтессу. А если она по-английски ни полслова, как он по-французски? Вряд ли, конечно. Ну а вдруг? И мужчина снова уткнулся в смартфон. - Бонжур… сойер ле… «Ле» или «ла»?.. – Михаил почувствовал, как лоб покрывается капельками пота, но вытереть его было нечем: в одной руке табличка с именем виконтессы, в другой смартфон, чтоб его… - … би-ен-ве-ню…е… А «е» почему в скобочках? Чёрт… Французская виконтесса… Господи, за что ему это… Это Корф, между прочим, из каких-то там баронов. Сам бы и встречал свою виконтессу – быстрее бы сговорились… Репнин снова нырнул в разговорник. - Сойер ле… - Bienvenu, - неожиданно подсказали ему. – Здравствуйте, Михаил. Репнин поднял глаза и замер, боясь ошибиться. Моргнул. Вопреки его ожиданиям увидеть чопорную старушенцию в шляпе, с мундштуком и карманной собачкой под мышкой, напротив него остановилась тоненькая светленькая девушка лет двадцати в чёрном пальто, слишком обыкновенном для французской аристократки, и таким же обыкновенным чемоданом на колёсиках. - Аннет де Бово? – уточнил он на всякий случай. – Виконтесса? - Есть такой грех, - подтвердила виконтесса на чистейшем русском и заразительно засмеялась. – Не похожа? Михаил засмеялся в ответ и сам не заметил, как простил другу его Сургут. Выйдя из дверей аэропорта, они остановились. С низкого светлого вечернего неба падал снег. Хлопья летели и летели, и судя по сугробу на машине Репнина, начали лететь едва ли не с того момента, как он вошёл в зал ожидания. - Придётся подождать, - виновато развёл руками мужчина, вглядываясь вперёд и не видя конца пробки. – Вы не поверите, Аннет, весь декабрь – ни снежинки, а тут… - Я не спешу, - улыбнулась девушка. Наконец они свернули в один из дворов на Невском. - Михаил, вы уверены, что это удобно? – спросила Аннет. – У меня забронирован номер в Астории, и уверяю вас… - Исключено. Владимир взял с меня слово, что в гостинице вы жить не будете. - Да, но он же вернётся, и… - Вы напрасно так волнуетесь, Аннет, - улыбнулся Репнин, открывая дверцу. – Владимир не живёт в этой квартире. - Почему? - Он купил её ещё в прошлом году и совсем недавно закончил ремонтировать. - Год ремонтировал? – ахнула девушка. - Ну… Во-первых, ему есть, где жить, а это… Сейчас сами поймёте, - Михаил извлёк наружу чемодан и захлопнул багажник. – В любом случае, въезжать раньше следующего года он не собирался. - Следующий год начинается послезавтра. Мужчина вздохнул. - Мадемуазель, вы не представляете, что делает Владимир Корф с теми, кто не выполняет его поручений, - сообщил он таинственным голосом. - И что же он делает? – улыбнулась Аннет. - Однажды в детском саду я нечаянно перевернул его… хм… ночную вазу. Он мне уже четверть века это припоминает. Девушка рассмеялась. - Тогда идёмте. Квартира на втором этаже имела мало общего с представлениями Аннет о жилище современного мужчины. Вместо угловатого минимализма – зеркало в золочёной раме в просторной прихожей, лепнина под потолком… Девушка с интересом разглядывала антикварную мебель, фарфоровые статуэтки на каминной полке, картины на стенах. - Как необычно, - негромко заметила она. Михаил бесцеремонно плюхнулся на канапе посреди комнаты. - Вот и я о том же! Не дом, а музей какой-то. Антикварная лавка. Аннет покачала головой. - В антикварной лавке всего много. А здесь… как будто всё на своём месте… - она чуть смутилась. – Не знаю, как объяснить… Мужчина улыбнулся. - Аннет, я совершенный профан во всех этих дизайнерских изысках. Давайте лучше пить чай. Не дожидаясь ответа, он вышел из гостиной и загрохотал чашками откуда-то из глубины квартиры. Аннет пошла на звук по длинному коридору и наконец оказалась в просторной кухне. - Спасибо, хоть кухню по-человечески обставил, - проворчал Михаил. - Ваш друг любит старинные вещи, - пожала плечами девушка, рассматривая рисунок на чашке из тончайшего фарфора. - Поверите? Сколько его знаю, такой тяги за ним не замечал. А тут он как узнал, что эта квартира продаётся, его как перемкнуло. Купил, денег вломил немерено, потом реставрировал, обставлял. Чтобы как до революции. В общем, башню сорвало по полной… - Башню? Репнин смутился. - Это выражение такое, Аннет… Простите, боюсь, ваш русский лучше моего… Вскоре Михаил раскланялся, снабдив девушку номером своего мобильного и заверениями, что она может звонить ему в любое время, если ей что-нибудь понадобится. Закрыв за ним дверь, Аннет отправилась в путешествие по огромной квартире, каждая пылинка в которой дышала историей. В гостиной она остановилась у старинного рояля. Подняла крышку, провела кончиками пальцев по чёрно-белым клавишам, но так и не решилась потревожить инструмент, разбудив неосторожным касанием случайную ноту. В их доме в пригороде Парижа точно такой же рояль. Аннет уже и сама бы не вспомнила, когда впервые села за него. Играть её учила бабушка. Аннет тихо вздохнула и светло улыбнулась. Бабушки нет уже почти десять лет, но её образ не вымывался годами из памяти членов семьи де Бово… В действительности Анна де Бово приходилась Аннет прабабушкой. Настоящая русская аристократка, которая оставила родину весной семнадцатого и до конца своей долгой жизни жила во Франции, не пытаясь, да и не желая вернуться, хотя о России могла говорить часами. - Бабушка вывезла Россию на пароходе и поселила у нас в доме, а русские так и не хватились пропажи, - шутя рассказывал папа маленькой Аннет. Девочка шутки не поняла, а потому распахнула глаза и смотрела на отца с совершенно серьёзным видом: Россия же большая, как было не хватиться? - А что там? - Где? - Там, где была Россия? - Где была Россия… - задумчиво повторил папа и тут же продолжил как ни в чём не бывало: – Там соорудили Советский Союз. - Зачем? - Надо же было что-то соорудить. Столько земли пропадало! - Пётр! – грозно окликнул папу дедушка. – Немедленно прекрати забивать анечкину голову всякой ерундой. Но девочка уже задумалась. Слова отца не давали покоя. - Но Россия же большая, да? Больше, чем Франция? - Гораздо больше. - Как же бабушка могла её вывезти? Озорные искорки в глазах папы бесследно растаяли. - В сердце, Аня, - сказал он тихо. – В сердце… Став взрослее, Аннет поняла всю глубину этих слов. В их доме владение русским языком наравне с французским было столь в порядке вещей, что даже мама Аннет заговорила по-русски вскоре после замужества. Русские книги, русские романсы, русские праздники. На старых фотографиях – русские, бывавшие, а порой и подолгу жившие в их доме. Имена, от которых начинала кружиться голова… Историю рода в их семье не учили. Её впитывали. Ею дышали. Аннет безукоризненно знала родословную по линии де Бово и по линии одного из древнейших княжеских родов России. И только судьба виконтессы Анны Петровны была полна таинственных недоговорённостей, о которых, говорят, знал только прадед, которого Аннет никогда не видела. Но несколько крупинок прошлого, не имеющих цены, виконтесса сохранила только для правнучки. У них всегда были особые отношения. С той самой минуты, как маленькая Аня де Бово-Долгорукая появилась на свет. Пьер оставлял беременную жену с лёгким сердцем. До родов оставалось три недели. Мари чувствовала себя прекрасно, а его командировка не должна была продлиться больше двух дней. Кроме того, никто не позаботился бы о Мари с таким тактом и любовью, как его бабушка и отец. Схватки начались тем же вечером, едва все разошлись спать. Всю ночь с седьмого на восьмое декабря Анна Петровна не сомкнула глаз, ожидая звонка сына из клиники. Сидеть у телефона и слушать мерное тиканье часов стало невыносимо, и рука сама потянулась к радиоприёмнику. Новость, облетевшая в тот день земной шар и ворвавшаяся наконец в гостиную особняка де Бово, казалась столь невероятной, столь оглушительной, что женщина не сразу услышала телефонный звонок. Анна Петровна впервые в жизни боялась, что неверно поняла французскую речь… Советы рухнули… Телефон продолжал настойчиво звонить. Женщина вздрогнула и, опомнившись, взяла трубку. - Мама! – послышался взволнованный голос сына. – Это девочка! Они назовут её Аннет! Аня! Анна Петровна, в твою честь, мама! Медсёстры говорят – хорошенькая. Главное, здоровенькая… До Петьки дозвониться не могу… Мама, ты слышишь?.. Мама?.. С тобой всё хоршо?.. Хорошо? Едва ли. Этого слова было ничтожно мало для виконтессы, только теперь понимавшей, ради какого дня стоило жить девяносто три года. Маленькая Аня обожала виконтессу. Когда дом засыпал, она всякий раз находила повод заглянуть к бабушке. Та сидела за старинным секретером и рассматривала старые фотографии. Стоило девочке приоткрыть дверь, как фотографии исчезали в ящике секретера, повод сию секунду забывался и начинался разговор. Что, кроме имени, могло быть общего у маленькой девочки и ровесницы века? Однако они говорили до самого утра. Ночные бдения держались в строжайшем секрете, но почему-то все в семье о них знали, поэтому оставаться в доме бабушки на ночь Аннет разрешали только по выходным и на каникулах. Но это время было неприкосновенным. К новогоднему столу Анна Петровна готовила рыбник. Аня не мигая наблюдала за каждым движением бабушкиных рук, с готовностью выполняя бабушкины поручения. Рыбник ставили в центр стола. Не было случая, чтобы пирог не удался, но его никогда не хвалили. Все помнили, как кто-то из друзей Пьера воскликнул: - Мадам! Это блюдо великолепно! Виконтесса улыбнулась. - Благодарю вас. Но женщина, у которой я училась, всё равно делала это лучше. В тот вечер Анна Петровна ушла к себе намного раньше обычного, посетовав на годы и усталость. Но домашние знали: всё, что касается русской жизни виконтессы, можно обсуждать лишь в том случае, когда она заговорила об этом первой, и до тех пор, пока она не закончит разговор. Даже если эта тема – пирог. Аннет села на канапе и бережно достала из сумочки несколько пожелтевших фотографий и небольшую потёртую бархатную коробочку. Девушка открыла крышку и осторожно достала старинную ёлочную игрушку, которую бабушка никогда не разрешала вешать на ёлку – только полюбоваться и положить обратно. Маленькая Аннет часами могла разглядывать крошечную лошадку из хрусталя на шёлковой ленточке. Должно быть, когда-то ленточка была белой, но от времени пожелтела. А хрусталь ловил огоньки свечей и гирлянд, переливаясь так ярко, будто игрушка совсем новая. - Какая красивая… Почему нельзя её вешать? Я не разобью… Бабушка села рядом и осторожно взяла игрушку в руки. - Конечно, не разобьёшь… Их должно быть две, Анечка. Одна без другой… - виконтесса замолчала. - А где другая? Разбилась? - Надеюсь, что нет. И когда-нибудь ты повесишь их рядом, на одну веточку… - Ты же сама не знаешь, где ещё одна лошадка. Анна Петровна улыбнулась. - А ты найди её, Аня. Ты поищи. Оно того стоит… Аннет положила игрушку на ладонь и осторожно погладила кончиком пальца. Последний бабушкин новогодний подарок. Следующий Новый Год они встречали уже без Анны Петровны. Поставив футляр с игрушкой на журнальный столик, девушка потянулась к фотографиям. Со старого снимка смотрели три девушки, совсем юные, почти девочки – бабушка с сёстрами – и двое немолодых мужчин. Их она тоже знала: Пётр Михайлович, прапрадед, бабушкин отец, и его лучший друг, который помог ей уехать из России. Иван Иванович Корф. Аннет перевернула фотографию. На обороте фиолетовыми чернилами бабушкиным почерком было выведено: «31 декабря 1913 года».