Les Chevaux de Cristal

31 декабря 1916 года В кухне жарко и тихо. Слышно лишь, как раскатывает тесто старая кухарка. Княжна Анна Долгорукая режет лук для любимого пирога. - Оставила бы ты свою затею, голубка. Лук нынче ядрёный, все глаза выплачешь, - вздыхает Варвара. – Нешто я бы не порезала? Варя права. Лук едкий, глаза щиплет. Но слёз нет. Как нет баронессы Веры Сергеевны. И нет конца войне. - Ты же сама мне ничего другого не доверила. Ни рыбу, ни тесто. - Кому же я тесто доверю? А рыбу негоже барышне трогать. Как потом руки отмыть? Кавалер какой к ручке склонится, а она… Анна нервно смеётся. - Какой кавалер, Варя? Из кавалеров у нас нынче Иван Иванович один да вот рыбник твой. Лук порезан. Анна вытирает руки и садится к столу смотреть, как колдует над пирогом Варвара. Будь её воля, вовсе бы из кухни не выходила. Только здесь ничего не переменилось. Всё так же постукивает скалка, шуршит сито с мукой, и можно представить себе, что где-то совсем рядом говорят о доме маменька и Вера Сергеевна, кружится по гостиной Лиза, тихо рисует маленькая Сонечка, а в кабинете о чём-то спорят Иван Иванович и папа… Анна неровно вздыхает, смахивая пелену всё же набежавших слёз. Посидела с Варей, повспоминала, и будет. Пора наружу. Иван Иванович там совсем один. Вокруг тихо. Только потрескивает огонь в камине и шуршат листки бумаги в руках старого барона. Анна научилась на слух отличать письма и документы от фотографий. Нынче фотографии. Она останавливается в дверях кабинета, не решаясь тревожить Ивана Ивановича, но он замечает её сам. - Аннушка, - улыбается барон совсем светло. – Поди сюда, сядь рядом. И в тишине щёлкают поленья, шелестят фотографии, и слышен долгий тихий разговор о том, чего не вернуть. Часы в гостиной бьют одиннадцать раз, и барон спохватывается. - Подумать только! До нового года час только и остался! Засиделись мы с тобой, душа моя. Анна улыбается и поднимается следом. - Что ёлка? Привезли, нарядили? Ёлку наряжала горничная Татьяна. Впервые в жизни Анна даже не вошла в гостиную, когда её привезли. Владимир писал, что не приедет, Андрей тоже не обнадёживал. Ждать некого. Анна входит в гостиную вместе с Иваном Ивановичем и останавливается рядом с патефоном, под который они танцевали год назад. Повода для танцев больше не представилось. Весной не стало Веры Сергеевны. Владимир смог вырваться в Петроград только к сороковинам, а после – уже в ноябре. Барон пристально изучает ёлку и наконец выносит вердикт: - Непорядок, Аннушка. - Что такое? - Лошадок нет. - Варя тесто своё ни одной живой душе в руки не даёт, а я их, - смеётся Анна, выходя из комнаты. – Сейчас порядок восстановим. Через четверть часа в гостиной накрыт стол, Татьяна завершает совсем скромную сервировку, а Анна задумчиво рассматривает висящих на соседних веточках хрустальных лошадок. Татьяна выходит из гостиной, и Анна нерешительно оглядывается по сторонам. Иван Иванович смотрит в окно, её никто не видит, и она решается. Закрыв глаза и глубоко вздохнув, Анна осторожно толкает одну игрушку к другой и прислушивается к знакомому тихому звону. Надежды нет, но вдруг поможет? Помогает. Слышно, как охает в прихожей Варвара, и Анна мчится по коридору, чтобы прижаться всем телом к холодной шершавой шинели. Владимир молчит, только обнимает одной рукой тоненькую талию и гладит мягкие белые волосы. Он отпускает её лишь на несколько минут, чтобы обняться с отцом и раздеться, а после его пальцы крепко обхватывают её ладонь, и они идут к столу. Без четверти двенадцать Варвара вносит в гостиную и ставит на стол свой знаменитый пирог. - Варя, садись с нами, - неожиданно произносит Владимир. - Что ж это вы, Владимир Иванович, придумали? – смущается кухарка. – Анна Петровна давеча на кухню рвалась лук резать, теперь вот вы туда же… - Вот что, - объявляет Иван Иванович. – Зови Татьяну. Вместе новый год и встретим. Наутро отца и сына ждёт непростой разговор. Владимир привёз дурные вести, а Иван Иванович уже и не ждёт хороших. Но это наутро. А теперь обитатели дома Корфов все за одним столом, и бегут вверх пузырьки в бокалах с шампанским, и тонкая рука княжны Анны Долгорукой по-прежнему в ладони барона Владимира Корфа. И мерно отсчитывает двенадцать ударов старинный маятник, возвещая о наступлении нового тысяча девятьсот семнадцатого года.