Les Chevaux de Cristal

31 декабря 2013 года Иван Иванович Корф полулежал на диване в кабинете и задумчиво рассматривал какие-то бумаги. Аннет вошла внутрь и остановилась, не решаясь заговорить первой. Иван Корф. Потомок того Корфа, бабушкиного. Похож. Те же глаза, бородка… Конверт, который Аннет привезла с собой, хрустнул в руке, и мужчина обернулся. - Анна Петровна, - улыбнулся он, и щёки Аннет порозовели: никто и никогда не называл её так. - Так звали мою прабабушку. - И о ней наслышан, - продолжал улыбаться Корф. – Как вы чисто говорите. Обычно ваши ровесники из потомков русских эмигрантов или совсем с трудом связывают слова, или, в лучшем случае, прикартавливают на французский манер. Аннет смущённо засмеялась, и Иван Иванович указал ей на кресло напротив. - Присаживайтесь. Вы, верно, слышали о моём недуге. Поэтому я уж тут по-стариковски… - Иван Иванович, моя прабабушка сохранила завещание вашего прапрадеда… Корф отрицательно замотал головой. - Я ни секунды не сомневаюсь в честности ваших намерений, Анна Петровна. Но полагаю, что ваша прабабушка едва ли хотела бы, чтобы мы с вами обсуждали эти дела в новогоднюю ночь. Вы ведь не только бумаги привезли, не так ли? - И в этом вы правы. Не только. Аннет достала из конверта стопку фотографий и положила их на столик. Иван Иванович взял в руки фотографию неизвестного Аннет офицера. - Прадед. Владимир Иванович. - Я так и знала, - выдохнула девушка. – Только фото не было подписано, а бабушка никогда о нём не говорила. - Вряд ли у неё была необходимость подписывать его портрет. - Не было, - голос Аннет дрогнул. – Она ушла с его именем. Он же в гражданскую погиб, да? - Погиб… Но где… Когда… Знаете, Аннушка, а ведь у меня тоже была прабабушка, Татьяна Фёдоровна. И тоже удивительная женщина. Удивительной силы. - Жена Владимира Ивановича? - Нет. Женаты они не были. Да и деду моему матерью она не была. До революции она служила горничной в нашей семье. Представьте себе, в этой самой квартире. После прадед отправил Ивана Ивановича и вашу прабабушку за границу, а сам воевал где-то на фронтах то в Европе, то в России. Бог ведает, где он был несколько лет. Только когда он присоединился к армии Колчака в Омске, где они и встретились с моей прабабушкой, сын у него уже был. - Что же делала в Омске ваша прабабушка? Разве у горничной была необходимость уезжать так далеко? Иван Иванович улыбнулся. - Выходит, была. Но об этом уже она говорила крайне мало. Известно лишь, что вскоре Колчак покинул Омск. Белые отходили. Человек, за которым она бросилась когда-то в Сибирь, погиб, она осталась одна с сыном, и прадед помог ей укрыться. Там была какая-то история с документами, словом, оба мальчика стали её, и не только мой дед, но и отец были Верёвкиными. Нам и в голову прийти не могло, что мы не родные. Очевидно, так она отблагодарила прадеда за спасение. - Когда её не стало? - В восемьдесят третьем. Незадолго до смерти она всё и рассказала. Мы поначалу не поверили. Но она, оказывается, сохранила и фотографии, и подлинные документы, и даже кое-какие вещицы, которые когда-то принадлежали семейству Корфов. Сохранила в годы репрессий, голода и войны… Аннет задумчиво смотрела на лицо ещё нестарой женщины. Светлые волосы собраны в простую косу. Поверх платья передник. Натруженные руки. Лёгкая усталость в глазах. Папа ошибся. Не всю Россию вывезла бабушка. - Эту фотографию в газете «Труд» печатали, - пояснил Иван Иванович. – Она с сорок первого года на заводе «Радист» работала, всю жизнь в передовиках. - Что же тот, другой человек? Татьяна Фёдоровна не говорила, кто отец её родного сына? - Ни единого слова. Она бы и о нас, быть может, не сказала, только ей, я думаю, покоя не давало, что она чужую тайну хранит. А та тайна, всё же, её. Её сын, её внуки и правнуки носили и носят её фамилию. Да и документов нет никаких. – Корф вдруг широко улыбнулся. – Хотя Лизавета в последнее время этим вопросом озадачилась, А она землю рыть будет, пока не узнает. Аннет засмеялась. - Это я уже поняла. Иван Иванович хотел ещё что-то сказать, как в дверь зазвонили. - Идите, Аннушка, посмотрите, кто к нам пожаловал, - сказал он, взглянув на часы. – Полагаю, вы едва ли огорчитесь.