just breath, simon. just breath.

— Дыши, сука. Просто дыши, блять, вдох-выдох, вдох и выдох.       Скручивающее диафрагму вниз, к желудочной, дерьмо разъедающей кислоте, продирающееся сквозь костлявые ветви вен темной, спрятанной чащи, электричество крепко вцеплялось в затылок стальными шурупами, нейлоновой сетью колючей, тернистой проволоки истоками черных рек исходя из помятого, изношенного его сердца.       Тупая засохшая мышца. Истерично отбивалась в висках прогнившими мольбами выпустить оцепеневшую, застывшую и ощипанную птицу с охрипшим голоском из рядов розового бомонда, запертую в гнойных нарывах и смраде полупрозрачной дымки абсцесса, в обгрызенной, пыльной грудине. Дрянь. Гэвин давно считал, что ничего больше не чувствует. И что чувствует только глухую ярость, продирающуюся и прогрызающую ходы в руках и прокуренном голосе, когда наблюдал автономные машины у своего плеча. Все на одно лицо — киборги. Все на один голос — роботы. Даже с мягкими волосами и пышными ресницами, даже с щелками глаз и морщинами вокруг рта от натянутой программой улыбки, — роботы.       Было у него правило такое: не прикасаться к андроидам ничем, кроме разве что пятой тяжелого сапога и побелевшими костяшками пальцев, разбитых в черствое месиво об их пластиковую смазливую рожу, но…       Чужое тело было тяжелым. От него тянуло резким машинным маслом и перегретым в жаркий солнечный день асфальтом. Каменный детройтский смог тошнотворной холодной рукой сдавливал глотку и легкие. А небо подернулось чернильной ночью, как каменный мост грязной тиной и плесенью, и навалилось на песочный город, живущий в своем эфемерном ритме кровопотерь и головокружений.       Он расстилался под ними запачканной рваной скатертью. Сорванное механическое дыхание над левым ухом смешивалось нитью сквозь черепную коробку с выстанывающим в болезненной предсмертной агонией, падшим Детройтом, затянутым фабричными гнилостными издыханиями и выплевывающим каждый день, все с большим чудовищным утробным урчанием, струи зловонной, черной, неизведанной жидкости, густой консистенцией схожей с полудурной-полупьяной блевотиной.       Если бы только не просеменившие по его позвоночнику ледяные бусинки тревоги, он остался бы безразличным. В безразличии он — абсолют. Он — отвратительный. Он — правдивый, говоря о равнодушии, фрустрации, ревности и уродстве, напирающий на болезни и всяческие человеческие изнанки в своем собственном существе, изрекая от имени глубокого «Я» факт — не факт, конечно, но только лишь болезненно отдающая в сонной артерии надежда — отсутствия всякой любви.       Были, безусловно, и люди, живущие в одиночестве от рождения и в одиночестве умирающие. Обычно их мерный вздох, не идущий в ритм ни с чьим другим, не продолжался ни до пятидесяти, ни до сорока. Они оставались кусочками какого-то пазла, заброшенного из одной коробки в другую и, не подходящие ни по форме, ни по рисунку, оказывались бесполезными. Увлекались забвением и эстетикой смерти, приводящей их к выходу в бутылке или красному льду. Судьба, говорят, на каждого имеет слово, но, на самом деле, не клейменные необходимостью заботы и ласки оставались только мусором на обочине. Листовками и окурками сигарет, на которые никто никогда не смотрел и плевался, проходя мимо.       Впервые он не знает, радоваться или жаловаться, когда находит упущенную андроидом (ха, не такие уж они изумрудные, да не граненные те алмазы, не найденная в закромах человеческого эго нефть) безусловно, важную улику в слезах, соплях и тириуме, прижимающую к груди пистолет. Со стороны казалось: он молится, но, простите, кому молиться роботу в городе, которого нет? — который Господь оставил небрежным харчком под ноги, стоптал и зарыл землей и пылью, мусором и грязью, потому что здесь нечего было видеть, и некого было слушать, и церкви-костелы, полуразрушенные в центре и на отшибе города, со временем опустели, превратившись только в жалкое, скрипучее по ночам, плесневелое напоминание о плачущих, возведенных к небу глазах Девы Марии.       И только потом детектив Рид понимает, что молитвы Саймона, чей вирус девиации, проникающий все глубже и глубже, химеричными щупальцами проводов, к его пульсирующему, неисправно замерзающему сердцу, от которого — синий отсвет инеевыми цветами в груди, — обращены не к молчаливому мужчине на окровавленном им распятии, но к этому тому Маркусу, чью мятежную, буйную голову — хоть в лепешку вы расшибётесь, хоть вырвите хрусталь безутешно бездушных, до тошноты дотошных стеклянных глазниц — не склонить к перламутровой коже любви, с синяками на каждой коленной чашечке, с раскрытой настежь грудиной, что смотри — не хочу — одна только чернь, текущая по подбородку и шеи обратно вниз.       Было в этой убийственной мясорубке чувств что-то к себе располагающее. Теперь обязательство Саймона — признаться в легкой жизни мученников-андроидов, чей код без чужого кода оставался навсегда полноценным, не запусти они в свою программу болезнь самую настоящую, сознательно обрекая себя на ссадины в обугленных гарью програмы ладонях в попытках изодрать в себе и выломать зудящее, горячее сердце, не справляющееся с той убойной фатальной нагрузкой, которую несли в себе эти блядские чувства — честное слово, от них самому Риду тошно, и роботы к этому тянутся? — и топили в пущенной из вен крови, как из шеи ягненка на жертвоприношении во имя долговечности собственной.       Или, стало быть, в этом своем безотчетном кичливом апломбе и с зубами, оголенными от глумливой ломкой усмешки, Рид, чья справедливость и жалость покрылись бережливым, тянущим, будто вода ободранные места кожи, настом, совсем ослеп да остепенился с попытками найти среди яблочной карамели духов и обсидиановыми спадающими на груди волосами ту самую, то есть хоть раз увидеть женщину — да что греха таить, он искал и среди мужчин, податливых и изнеженных, напирающих и блестящих — что сделает ему по-настоящему больно после ванильного вздоха простыней под телами, сплетенными клубком безоговорочно агрессивных змей.       Он не искал мази от синяков, и не искал ни игл, ни нитей для разорванных тканей игрушки, качающей в голову кровь. Впрочем, и шить-то он не умеет — кое-как перекроет, залатает сердечко, выпотрошенное до основания кем-то чересчур ему въевшимся в кору головного мозга, и снова проглотит, вместе с обидой и горечью, к себе в грудину обратно (да и о чем тут еще умалчивать, если нельзя доверять черепу искреннюю свою любовь и привязанность, и нельзя отдавать жгучую страсть сердцу: всем этим единым ты злополучным монолитом цветов и полутонов перевязываешь легкие, перетягиваешь, сдавливаешь, перекрываешь, короче говоря, кислород, — и только тогда это можно назвать действительно ощущением чужой девственной Души в своей, изморенной и иссушенной). Он не искал пузырьков льда, чтобы приложить к разбитому носу, и не искал лейкопластырей. Он искал боль, от которой не спрячешься, которую, блять, не забудешь — не посмеешь, сука, забыть, и…       Человек, отчаявшийся, бросает любые свои личные прихоти, чтобы через год, или два, или три, или в следующем десятилетии отыскать заначку на две сотни баксов в кармане той старой куртки, которую ты собираешься уже выбросить. Только не нужны уже Гэвину эти две сотни, и куртка ему давно не нужна.       Впервые он ощущает, как задыхается, когда берет в свои руки чужую жизнь (он — детектив, он всегда так делает. В этот раз, правда, совсем по-новому осторожничает), и впервые чувствует бешеный, наэлектризованный ритм самобытной стихии, но больше ничего. Но больше он не нуждается ни в первом, ни во втором: ему уже не камильфо бегать в ночь по аптекам и искать себе ингалятор от жгучих приступов при касании пластиковых, вечно холодных рук (да и кому, скажите на милость, признаться, что вены твои встрепенулись от полумертвой-полусжатой кофе-машинки дефис служанки?).       Ему только бы совесть свою очистить, а просыпается она раз за целостный отрывок проносящихся мимо лет.       Детектив Рид чертовски, донельзя хорошо знает, почему ему так хочется снова сказать «Дыши, ты просто, ублюдок, дыши!», когда бросает испещренное желанием лихой свободы тело в свой раритетный «Chevrolet Impala».       В темноте Саймон видит едва-едва. Он сжимает в руке пистолет. Ему так сильно хочется выстрелить себе в голову.