"My Heart Will Go On"

Сумерки за окнами особняка сгущались, когда Корф услышал лёгкие шаги. Дверь распахнулась, и в библиотеку впорхнула она, его радость, его солнце, светившее в его доме круглосуточно, вне зависимости от погоды и стрелок часов. Он улыбнулся. Как ей это удаётся – всегда сохранять эту лёгкость движений, этот блеск в глазах, эту улыбку? Всегда. Даже если очень устала. Даже если на душе тревожно. Даже если хочется плакать. Он не мог припомнить ситуации, чтобы она сорвалась, выплеснула скопившиеся усталость и гнев на кого-то из близких. Не было случая, чтобы она жаловалась. Корф не уставал поражаться тому, сколько силы было в этой хрупкой девушке, которая при необходимости всегда находила в сутках двадцать пятый час для дорогих ей людей и ещё полчаса для того, чтобы спеть своему опекуну после ужина. - Добрый вечер, дядюшка! - Аннушка! – улыбнулся Корф-старший. – Где же ты была так долго? - У меня была одна встреча сегодня. Клиент новый, поэтому пришлось немного задержаться в офисе, чтобы вникнуть в суть дела. - А что за дело? – оживился Иван Иванович. - С виду ничего особенного – развод. Но там есть над чем поразмыслить. - Есть что делить? Анна усмехнулась. - Ещё как! - И кто же это такой у нас разводится? - Вы скоро сами всё узнаете, дядюшка. Из газет. - Даже так! – старик изумлённо вскинул брови, однако удивление на его лице вскоре сменилось разочарованием. - Хотя нет. На сей раз, я буду слишком далеко отсюда и не смогу полюбоваться твоим очередным триумфом. - Иван Иванович, Вы, кажется, не совсем меня поняли, - Анна сосредоточенно разглядывала ногти, но на лице её блуждала загадочная улыбка. – Газеты с подробностями этого дела перелетят через океан. И не только через Атлантический. В этом можете не сомневаться. - Ты совсем меня заинтриговала, девочка. - Всему своё время. К тому же, я не говорила бы о триумфе так смело. На кону такое состояние, что другая сторона не сдастся так легко. Боюсь себе представить, кто будет защищать её интересы. У меня нет ни малейших иллюзий на этот счёт. Предстоит схватка с монстром. И тут Иван Иванович взглянул на часы. - Всё-всё! Монстры, даже самые страшные, подождут до завтра. Да и что за упаднические настроения! Ты не подвела меня ни разу, у тебя блестящая карьера. Редкий мужчина-адвокат в этой стране к твоим годам достигает такого мастерства, которого достигла ты, моя девочка. Когда я смотрю на тебя, всегда вспоминаю твоего отца. Пётр очень гордился бы тобой. Анна опустила глаза. Она помнила Петра Михайловича. Раньше он часто бывал в их доме. Однако Анне не было и семнадцати лет, когда он погиб при весьма загадочных обстоятельствах. В день её совершеннолетия к ним в дом пришёл нотариус и принёс документы, подтверждающие отцовство Долгорукого и письмо для неё. Пётр Михайлович написал его на тот случай, если не доживёт до этого дня. «Анечка, родная моя, Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня за то, что ты никогда не знала родительской любви и заботы. Если ты читаешь это письмо, меня уже нет на этом свете и я лишён возможности вымолить твоё прощение лично. Всё же, я надеюсь, что когда-нибудь ты найдёшь в себе силы хотя бы понять своего непутёвого отца. Когда я встретил твою мать, Марфу, я был уже женат. У меня уже были двое детей, и я никак не мог оставить их. Тогда нам с Марфой пришлось расстаться. Через три года я узнал, что Марфа родила тебя, но умерла при родах. У твоей мамы не было родственников, поэтому ты попала в дом малютки. Слава богу, я всё же нашёл тебя. Но я не мог взять тебя в свою семью. Тебе известен нрав Марьи Алексеевны. Я очень боялся, что она не даст тебе спокойной жизни. По этой же причине я не стал говорить тебе правду. Да и к чему было бередить твоё детское сердечко, тем более, Иван вырастил тебя как родную дочь и дал тебе то, что не смог дать я. Я навсегда останусь перед ним в неоплатном долгу. И всё же, сегодня, в день твоего совершеннолетия, я прошу тебя принять всё то немногое, что я могу тебе дать. Прежде всего, это имя. С сегодняшнего дня ты будешь носить фамилию Долгорукая. Кроме того, я передаю тебе ожерелье своей покойной матери. Ты так похожа на неё. Не сомневаюсь, что она гордилась бы тобой. И, наконец, тебе переходит кое-какая недвижимость в Петербурге, Лондоне и Нью-Йорке и счёт в банке. Я понимаю, что этого очень мало, что всё это никогда не заменит тебе семью, но это всё, что я могу дать тебе. Умоляю, не отказывайся от наследства. Будь счастлива, девочка моя, и прости меня хоть когда-нибудь». Тогда Анне нелегко далось это решение. Она помнила, с какой нежностью смотрел на неё Пётр Михайлович, как много времени он проводил в их доме, как часто играл с ней, гулял, учил кататься на велосипеде… Он и в самом деле был ей отцом, только никогда не говорил об этом. Анна могла себе представить, как тяжело ему было видеть дочь, говорить с нею и никогда не услышать заветное «папа» из её уст… В тот день Анна Платонова исчезла навсегда и появилась Анна Долгорукая. Под этим именем она тогда подала документы на юрфак в тайне от дядюшки, который мечтал о другом будущем для своей воспитанницы. Правду о своём выборе Анна тогда раскрыла только после зачисления. Её воспоминания были прерваны голосом опекуна. - Аннушка, прости меня, старика. Разбередил твою душу, дурак! - Что Вы, дядюшка! – улыбнулась Анна. – Я просто задумалась. - Ну, довольно размышлений. Завтра будет завтра, а сейчас марш мыть руки и к столу! - Есть – мыть руки! За ужином речь вновь зашла о грядущем отъезде Корфа. - Иван Иванович, я всё же прошу Вас подумать ещё раз. Поймите меня правильно. Я не отказываюсь помочь Вам, я сделаю всё, чтобы сохранить фирму в Ваше отсутствие. Но меня не покидает чувство вины перед Владимиром. Кресло главы фирмы по праву принадлежит ему. Он ведь Ваш единственный сын. Умоляю, позвоните ему, попросите приехать, вы ведь уже десять лет не виделись, у меня сердце кровью обливается… - Да-да, единственный сын! Единственный сын, который уехал в другой город и звонит теперь оттуда два раза в год – на Новый Год и на мой День Рождения! Сын, которому и дела нет ни до семьи, ни до фирмы, которую основал ещё его покойный дед! Я умру, а он узнает об этом из некролога в газете! - Дядюшка, это уже слишком, - Анна укоризненно покачала головой. – Он не такой… - Вечно ты его оправдываешь, с самого детства! Прекрати немедленно это ребячество, не то передам фирму Карлу Модестовичу»! - В таком случае, мне придётся отменить все утренние встречи на завтра. Хочу составить Вам компанию в поездке на блошиный рынок, дядюшка, - с серьёзным видом произнесла Анна, но опекун уже заметил озорные искорки в её глубоких серых глазах. - Зачем? – поинтересовался он. - Посудите сами. Рояль слишком велик и вряд ли его можно перевозить за собой, куда вздумается, придётся купить шарманку, - невозмутимо рассуждала Анна. Она сделала паузу и, прочитав немой вопрос в глазах Корфа-старшего, продолжила: - Просто когда Карл Модестович пустит всех нас по миру, денег на шарманку может уже не оказаться, а я предпочла бы петь в переходе хоть под какой-нибудь аккомпанемент. Старик разразился хохотом. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем он нашёл в себе силы произнести, стирая проступившие слёзы: - Аннушка, ты, как всегда, неподражаема! Теперь я полностью спокоен за фирму. И за клиентов тоже. С таким острым язычком, как у тебя, ты одолеешь кого угодно. Более того, даю тебе честное слово, что я, Иван Корф, адвокат с тридцатипятилетним опытом, всерьёз опасался бы столкновения с тобой в зале суда! - Вы слишком добры ко мне, - улыбнулась Анна. - В моих словах нет ни слова лести! У тебя талант, Анна, ты юрист от бога, - возразил Иван Иванович. - А Вы сетовали, что я не стала подавать документы в театральный вуз! - И я ни на секунду не отказываюсь от своих слов! Разве между судом и сценой такая большая разница? Разве ты не прячешь собственные чувства и переживания и не надеваешь маску перед судьями, присяжными, оппонентами? Вот только, боюсь, в театре публика была бы поприятнее… - Я очень люблю свою работу, дядюшка! - Тогда я счастлив, - улыбнулся старик, - но стану ещё счастливее, если ты споёшь для меня, мой ангел.