Наблюдатель

— Апчхи! — болеть — это отвратительно. Особенно, когда тебе четыре года, а за окном середина июня месяца, хоть и идут сплошные дожди уже три дня. Собственно, в самом начале этих дождей я и заболела, когда гуляла около реки с папой и сестрёнкой, поэтому сейчас сижу и скучаю на диване в гостиной, укутанная в яркий жёлтый плед, постоянно шмыгаю носом и покорно принимаю противные лекарства, выписанные папой. Сам папа сейчас где-то на втором этаже чем-то занимается, а Карин отправили в нашу комнату, под аргументом того, что я и её заразить могу, так что даже поболтать и поиграть не с кем, эх…  — Будь здорова, Юзу! — из коридора донёсся звонкий голос мамы. Ого, я так задумалась, что даже пропустила то, что она куда-то уходит.  — Спасибо! Мам, а ты сейчас куда? — в очередной раз громко шмыгнув носом, хрипло спрашиваю я.  — Я сейчас заберу Ичиго из додзё, и мы вместе вернёмся, не скучайте тут без меня! — я снова погрузилась в раздумья, совершенно пропустив мимо ушей прощание оставшихся дома членов семьи и звук закрывшейся за Масаки входной двери.       Вот уже почти всю эту неделю меня мучает какое-то странное предчувствие, будто скоро случится что-то очень-очень плохое или даже ужасное для нас всех, а когда я смотрю на маму, это чувство не только усиливается, но и появляется невероятное ощущение горечи, от которой хочется забиться в угол и тихо рыдать, спрятав лицо в ладонях, от которой начинает свербить в глазах от подступающих слёз, а в горле застывает противный ком, не дающий нормально вдохнуть…       Я снова закашлялась, раздирая себе сухим кашлем горло и сбивая саму себя с мысли. Да что же это такое, я как будто откуда-то с рудников вернулась!       Так, о чём это я?.. Может, это как-то связано с каноном, но, по-идее, скоро должен быть только «отбор», если Аусвелен можно так назвать, среди квинси… Но Масаки-то тут прич… И тут я в изумлении распахнула глаза, подавившись собственным кашлем. Чёрт-чёрт-чёрт, как можно было вообще забыть о том, что Масаки тоже квинси?!       В груди что-то болезненно и тревожно сжалось, и я резко вскочила и нервно стала кружить по комнате, ещё сильнее укутавшись в плед.       В голове быстро мелькали мысли, как стая испуганных воробьёв. Я ведь ребёнок, я сейчас ничем не могу помочь! Да даже если вспомнить Канаэ, то ничто не поможет! А может я просто ошиблась? Может, это не тот день? В любом случае, надо хоть что-то сделать! Может, рассказать отцу?       И, ведомая этой мыслью, я как можно быстрее побежала к Ишшину на второй этаж, буквально врываясь в их с мамой в комнату. Отец сидел с кресле, зачитываясь какой-то книгой.  — Папа, папа, с мамой же всё в порядке, правда?! — с мольбой выкрикнула я, резко выскочив перед Ишшином и привлекая его внимание.  — Юзу? — отец удивлённо посмотрел на моё заплаканное лицо. — Да, конечно, с мамой всё в поряд… — и в этот самый момент Ишшин невидящим взглядом уставился куда-то выше моей головы, словно мыслями перенёсся куда-то далеко от меня.       Я с отчаянием поглядела вслед папе, который вскочил с кресла и, не обращая внимания на упавшую на пол книгу, бросился на улицу. Мотнув головой и выбросив оттуда все лишние мысли, я так же резко рванула за ним, краем глаза замечая выглянувшую из нашей комнаты Карин.       Всё так же закутанная в плед, я выбежала на улицу, совершенно забыв про обувь, и, увидев удаляющуюся спину Ишшина, припустила за ним, совершенно не обращая внимания на холодные лужи под босыми ногами и странную боль, зарождающуюся где-то в области сердца.

***

      В тот момент, когда отец прибежал к реке, а следом за ним и я, я окончательно продрогла и вовсю дрожала под мокрым пледом, с которого ручьями стекала вода, но совершенно не обращала на это внимание, как и на тупую усилившуюся боль в сердце.       Отчаянно смаргивая с глаз размазывающую всё пелену слёз, я пыталась найти взглядом маму. Вдруг взгляд зацепился за яркое жёлто-оранжевое пятно почти у самой реки. Снова сморгнув слёзы, я пригляделась, узнавая в этом пятне брата, который отчаянно тряс кого-то лежащего на земле. Во мне с треском сломалось, упало что-то невероятно важное для меня, утаскивая за собой всю надежду на благополучный исход, когда я разглядела, кого же так тряс Ичиго.       Дрожащие ноги подкосились и с тихим, отчаянным скулежом я рухнула на мокрую и скользкую от дождя траву, невольно скидывая с плеч мокрый и тяжелый плед, всеми силами не веря в то, что это всё-таки произошло и её больше нет.       Вновь всхлипнув, я старалась хоть как-то сдержать свои слёзы и прижала руки к груди, чувствуя, как куда-то вглубь сердца вгрызается невыносимая боль.       За своими отчаянными тихими всхлипами я не сразу сообразила, что меня заметили и брат, и отец, поэтому очнулась я только тогда, когда Ичиго крепко обнял меня, словно всеми силами пытался вжать меня в себя, и повёл теперь уже плачущую в голос меня домой, оставляя отца наедине с… телом…       Когда мы дошли до дома, в дверях нас встретила встревоженная Карин, которая бросилась к нам и стала трясти меня, постоянно спрашивая, что случилось.       На удивление, небольшая встряска от сестры мне помогла хоть немного собраться с силами и ответить.  — Мамы больше нет, Карин, её больше нет, — и я с истерическим всхлипом обняла всё ещё не до конца осознавшую мои слова сестру, у которой из глаз уже начали катиться крупные слёзы.  — Ю-Юзууу, — проревела моё имя сестрёнка, так же стискивая меня в объятиях. Обняв сестру ещё сильнее, я позволила себе наконец полноценно разреветься, чувствуя, как медленно темнеет в глазах и затуманивается сознание от дикой боли в груди.

***

      В следующий миг я ощутила себя в каком-то странном месте, где дождь точно также, как и в реальном мире, хлестал по ногам под странным углом, а где-то сзади грохотал гром. Это же сон, да? Постоянно поскальзываясь босыми ногами на чём-то гладком, я брела куда-то вперед не открывая глаз, пока не наткнулась на кого-то тёплого и живого. Со всхлипом обняв этого кого-то и постоянно повторяя как мантру: «Её больше нет, её нет, совсем нет, вообще». Тут меня неожиданно обняли в ответ и прижали к себе, чему я даже успела слабо удивиться через развернувшуюся в полную силу истерику. Я напряглась и вздрогнула, когда почувствовала, что кто-то ещё положил широкую ладонь мне на голову и медленно стал осторожно поглаживать меня по голове, каким-то необыкновенным образом медленно успокаивая меня и тупую боль в сердце, которая осталась даже во сне. Постепенно убаюканная этими размеренными движениями я уснула.