Место под солнцем

В салоне пахнет кожей, приятно скрипящей под пальцами, и одеколоном Хэ Тяня; запах свежий, въедливый и родной, отдающий горчинкой где-то на корне языка. Рыжий на мгновение смеживает веки, впитывая ощущение спокойствия, что царит в тачке, о поездке в которой Мо мог лишь мечтать в школьные годы; но дело ведь не в дороговизне и мягких креслах. Дело в водителе. — Я не ел, так что предлагаю возобновить идею об ужине, если не возражаешь, — говорит Хэ Тянь, и его тонкие пальцы залипательно ложатся на круглый бок руля под звуки просыпающегося мотора. Он так красив сегодня — всегда — и даже жухлая ромашка, гордо помещенная им в передний карман рубашки, не портит картину; и свет уличных фонарей жадно освещает его лицо, будто софиты. Гуань Шань чувствует скользкий ком вины, барахтающийся за грудиной — заработался, забыл. Он знает, что Хэ Тянь не обижается всерьез, что прощает мгновенно, но внутри все равно гадко и паршиво, и это чувство играет на его ребрах, будто на ксилофоне. А от брюнета пахнет так вкусно, и от вида его — вылизанного, выглаженного — все стягивается, сжимается пружиной. Вокруг начинает мелькать мигающий, громкий город, но Рыжий не видит, не слышит — в их маленьком мире со стенами из тонированных окон нет места суете. Восхищение, чувство вины, какая-то дурная интимность формируют в Мо острое, жалящее иголками желание. Все ещё сложно признать, но он старается, учится. Что это нормально — считать своего парня привлекательным. Что это нормально — хотеть его. Язык мажет по сухим губам. Гуань Шань не дает себе время передумать. — Хочу тебе отсосать, — говорит, а у самого пульс в ушах переваливает за сто на сосудистом спидометре. Они останавливаются резко — светофор, красное око, мать его, Саурона, — и выражение лица у Хэ Тяня такое, что Рыжий думает: оно стоит того. Полный аут, ошеломление, непонимание — и серые глаза почти чернеют из-за обдолбанного широкого зрачка. Хочет что-то сказать, но не может; Мо наклоняется одним рывком, и его язык уже в чужом рту, и вкус Хэ Тяня сигаретно-жвачный. Пальцы дергают ширинку чужих брюк, поцелуй голодными укусами сползает на шею, в очерченную яремную впадину; когда машина срывается с места, подгоняемая сигналами стоящих позади тачек, голова Мо уже внизу, и с каждым поступательным движением никотиновая слюна сменяется солоноватостью. Хэ Тянь стонет сквозь сжатые зубы, руль сжимает так, что белеет натянутая на костяшки кожа; автомобиль разворачивается, огни города сменяются стенами какого-то переулка, темнота накрывает салон. Хэ Тянь кончает, уткнувшись носом в колючие рыжие волосы, и Мо кажется, что ничего развратнее звука собственного глотания он не слышал никогда. Уши и лицо горят, в уголках губ сыро и чуть пощипывает. На висках Хэ Тяня поблескивает пот; он ворошит свои приглаженные волосы, наплевав на укладку. Тянет Рыжего к себе — и целует, целует, и шепчет ванильное «люблю» между касаний губ, и от каждого у Гуань Шаня в груди происходит атомный взрыв, скручивает, почти как от удара. Но в этом бою Мо готов проигрывать. Раз за разом. Всю жизнь.