День самоуправления

– Ой умора, ой не могу, – Шура Коллонтай демонстративно заливалась своим противным девчонским смехом и хлопала себя по худым коленкам, – Поглядите-ка, Керенский в девчачьих ботинках! – То ли еще будет, – хмыкнул ее дружок Дыбенко. Они сидели в раздевалке на лавочке, среди пестрых мешков со сменкой и одежных крючков. Вокруг больше никого не было: Сашка всегда приходил рано. «Повезло», – успокаивая себя, подумал он, пока стягивал отвратительные Анины бежевые полусапожки, – «Будь тут Ульянов или Бронштейн, на всю школу бы растрезвонили... Эти-то посмеются и забудут...» Сашка быстро засунул обувь в самый дальний угол, накрыл чьим-то забытым мешком и незаметно проскользнул в класс мимо Дыбенки и Коллонтай. Они уже обсуждали какой-то боевик. В классе было пусто. Учитель, Николай Александрович, обычно опаздывал минут на пять, а до звонка оставалось еще двадцать. Сашка разложил учебники, достал пенал и дневник. Солнце еще не встало, и в классе было темно, так что входящий не мог сразу определить, был ли в кабинете кто-то кроме него. Поэтому Борька не увидел Сашку, а Сашка Борьку увидел. – Доброе утро. Савинков встрепенулся, как будто кто-то ухватил его за ногу в темноте, как в фильмах. «Испугался», – удовлетворенно подумал Сашка. Ему нравилось, когда Борька испытывал обычные человеческие чувства. Но Борьке это не нравилось. Он жизнь был готов положить, только бы все думали, что он ужасно загадочный. – Что ты под руку говоришь? – он не смог скрыть раздражения, – Выйди. Мне надо сделать кое-что. – Никуда я не пойду. – А! – Борька махнул рукой. Нельзя было терять времени. Он щелкнул пряжками ранца и осторожно достал из него прозрачные целлофановые пакеты. – Водяные бомбочки? Старо как мир. Борька не отреагировал на такую очевидную провокацию. Он достал пакетик с чем-то, что Сашка не смог разглядеть, и засыпал в каждый пакет, потом, как водится, наполнил их водой и завязал. Сашка смотрел на эту нехитрую операцию, как завороженный. Один Бог знал, как хотелось ему быть сейчас на месте Борьки Савинкова и самому проворачивать все эти настоящие хулиганские штуки из старых фильмов... Каляев из 7 «А» небрежно привалился к косяку двери, не входя в класс. – Готово? – Готово, – сказал Борька, – Где объект? – Поднимается по малой лестнице к учительской. Сашка сообразил: по малой лестнице – значит, не мимо кабинета директора. Директор, то есть его, Сашкин, отец, об их диверсии разве что услышит из уст пострадавшего объекта. А объект – это, конечно, сам Николай Александрович, классный руководитель 5 «Б». – Отлично, – Борька сунул руку в дальний карман ранца и извлек оттуда три шарика для пинг-понга в пластиковой упаковке, – Пошли. – Нужно журнал кому-то слить, – Каляев достал из-за спины классный журнал, белый, покрытый невидимой пленочкой лака, – Если нас поймают. Борька задумался. Сашка затаил дыхание, потому что отлично понимал, к чему все идет. И еще потому что в его голове до сих пор не укладывалось, как можно так просто взять и похитить священное писание 5 "Б", хранилище тайн, вершитель судеб, сам неприкосновенный классный журнал?.. «Главное делать вид, что мне вообще все равно». – Вот ему отдай, – Каляев бесцеремонно ткнул пальцем в Сашкину сторону. – Ты спятил? – Борька покрутил пальцем у виска, – Это же директорский сын! – А ты с него клятву возьми. Если что, мы его – того... – присвистнул Каляев с таким видом, как будто для семиклассника кого-нибудь «того» – это самое обыкновенное дело. Борька подошел к Сашке и подозрительно прищурился. – Клянись, Керенский. – Да мне что, – равнодушно сказал Сашка, – Мне вообще плевать... Ну, клянусь... Нужны мне ваши дурацкие тайны. Каляев через класс бросил Борьке журнал, тот сунул его Сашке в рюкзак, и прежде чем Сашка успел что-нибудь еще им сказать, они уже были в коридоре.

***

От учительской вдоль по обшарпанному полу коридора полз, мешаясь с черным дымом, чудовищный запах горелой пластмассы. Проходящие мимо стеснялись открыто зажимать носы, но дыхание задерживали, как будто через десять шагов этот запах переставал существовать. От него не было спасения. – Опять эти идиоты в террористов играют, – Шура Коллонтай закатила глаза, поправляя челочку, – Как будто нельзя по-другому выжить Николашку из школы. Без бомбочек и горелых мячиков. Детский сад! Да, Дыбенко? – Угу, – покорно мычал верный Дыбенка. В классе жизнь шла своим чередом. Введенский на задней парте списывал арифметику у Толи Луначарского, сопровождая процесс критикой предложенного решения. – Такой умный – сам решай! – резонно парировал каждый раз Луначарский. Бухарин на спор с Бронштейном изображал на доске гигантскую печальную голову Николая Александровича на тонкой морщинистой шее. – Во-о, – давился от смеха Гришка Зиновьев, – Да, отлично, и припиши еще что-нибудь типа, не знаю, «Романов – шакал» или вроде того! – Это уже лишнее, – Бронштейн неодобрительно покачал головой. – Вот и не лишнее! В самый раз! И сигаретку в зубы еще! Сашка как будто не слышал всей этой предзвоночной суеты. Он замер, неподвижно уставившись на желтый пластиковый циферблат часов. Он перестал даже замечать запах, проникший уже в класс и пропитавший все вокруг. – Эй? – соседка по парте, Оля Барановская, тронула Сашку за плечо, – Ты в порядке? Но Сашка только нахмурился и отмахнулся от нее рукой, как от назойливой мухи. Классный журнал, как какая-нибудь кислота, медленно прожигал дырку в Сашкином рюкзаке. Борька появился в классе как-то незаметно, такой же прилизанный и равнодушный, как всегда, как будто ничего и не случилось. Он сразу подошел к Сашкиной парте. – Ну, давай сюда. Сашка молча вытащил журнал и под партой, так, чтобы Оля не заметила, передал его Савинкову. – Молодец, – Борька покровительственно посмотрел на него, незаметно подкладывая журнал на учительский стол, – А теперь смотри, что будет... Как только он это договорил, в класс вошел, неся на неловко вытянутых руках коричневый портфель, сам Николай Александрович – белокожий человек с неприятной бородкой, которую он, наверное, считал ужасно благородной. Вид он имел жалкий. В портфеле у Николая Александровича шипел и дымился, догорая, оранжевый шарик для пинг-понга. Сам он, в прилипшей к щуплому телу мокрой рубашке, был облеплен блестяшками и пайетками. Сашка с трудом удержался от того, чтобы обернуться к Борьке и загадочно улыбнуться. И чтобы не рассмеяться тоже, хотя другие ребята не сдерживали себя: все-таки Сашка был директорский сын. Николай Александрович сел за стол и устало посмотрел на пятиклассников. Он так и не мог понять, чем же он им так не угодил. В какой момент, почему он оказался хуже своих предшественников, почему не смог вызвать у одиннадцатилетних детей должного уважения? Он не смог вовремя найти ответа на эти вопросы, а теперь думать об этом было уже поздно. Поэтому Николай Александрович просто открыл журнал и наугад назвал первую попавшуюся фамилию: – Колчак, к доске. Саша Колчак, серьезный и прямой, вышел к доске и начал рассказывать что-то про океаны и воздушные массы, но Сашка не слушал. Он смотрел на то, как за окном падают мартовские снежинки, и думал: какое наказание готовят ему дома родители? Мир, полный революционных приключений, блесток и горелого пластика очень быстро вернулся в свою колею.

***

Сашка медленно провел рукой по коротко остриженным волосам. Под пятимиллиметровым бобриком прощупывалась кожа. Он опустил глаза на пол, где беспорядочно рассыпались его еще недавно такие красивые и длинные волосы. Печально крутанулся на парикмахерском стуле, пока мама расплачивалась с мастером. Посмотрел на себя в зеркало и отвернулся. Сашка уже почти видел, как завтра он войдет в класс, и тут начнется... – Ой умора, ой не могу! – это Коллонтай говорит Дыбенке, – Сашку-то Керенского как обкорнали! Наверняка в самый неподходящий момент вернется после болезни Володя Ульянов: – Керенский, а Керенский, что это у тебя? Бобрик? – Сашка мысленно передразнил его картавый выговор, – Или ежик? Или мама стригла? А его клевреты, Зиновьев и Каменев, конечно, тоже начнут: – Мама стригла! – Забри-и-или! – Оболванили! Может, даже Бронштейн снизойдет и присоединится. А Борька... Сашка оттолкнулся от пола и отъехал на стуле подальше от гадкого зеркала, из которого на него смотрел какой-то бритоголовый третьеклашка. Разве с такой стрижкой можно воспринимать человека всерьез?! По дороге домой мама, конечно, сказала: – Саша, ты же понимаешь, что это вовсе не наказание, а просто мера поддержания личной гигиены? – Как будто девчонкам бреют головы для гигиены! – огрызнулся он. Даже новые черные английские ботинки не утешили Сашку. Щурясь от яркого электрического света на кухне он пил какао под болтовню сестер. Мама уговаривала Федю открыть ротик. Никто как будто не обращал на Сашку внимания, хотя в глубине души он догадывался, что все это просто педагогическая манипуляция. «Если будут так себя дальше вести, объявлю голодовку», – решил Сашка, – «Вот тогда-то они и увидят, какой я волевой человек! Посмотрят еще, кого нельзя пускать в революцию...»