Дела семейные

Брут, хоть и знает, что не должен, а всё равно приходит и на второй день, и на третий, подлатавшись немного у монастырских умельцев, в шутку предложивших даже и вторую руку из дерева выточить. Но тут-то не так страшно все было, пара переломов, да крепкий вывих, а сломанное ребро теперь, когда на место вправлено, да зафиксировано, и вовсе не в счет, сколько он на своем веку ребер ломал - не упомнить уже. Виктор на второй день бледен до синевы и дышит все так же хрипло и неровно, а Хома на диване устраивается, замерев, погрузившись в привычную медитацию, одновременно стараясь к звукам в доме не прислушиваться - Яков и сам на службу не пошел, и ученика своего не отпустил, так что острый слух всех мог бы в неловкое положение поставить. Николай разок заходит - к обеду позвать, да на Вика с тревожным любопытством глянуть, но Хома отказывается от приглашения, попросив вместо обеда дать ему почитать, что Виктор давеча читал. Тёмный, хоть и писатель, вроде, а смущается так, словно впервой для него такой интерес. Еще и бормочет что-то про “Вам неинтересно, наверное, будет. Это ж сказки всё, выдумки, а вы с этим ежедневно сталкиваетесь”. Чтоб убедить пришлось про карточный долг признаться - на это Гоголь кивнул понимающе, а через дюжину минут вернулся со стопкой рукописных листов, заодно предложив обед сюда подать. От этого Хома тоже отказывается - не до еды, когда на душе муторно. Хоть и понимает умом, что полукровка на поправку пойдёт, никак иначе и не может быть после произошедшего обмена, а тревога не уходит. Убедиться хочется. Своими глазами увидеть, что его собственные оплошности мальчишке непоправимого вреда не нанесли. К вечеру уходит, чтобы хозяину дома своим присутствием не досаждать, но задержавшись на крыльце прямо в его цепкие когти и попадает - Яков следом выходит, а может из Нави шагает, раскуривая тонкую, пряно и приятно пахнущую сигару. - Вы приходите, Хома Алексеевич, как сочтете нужным. Нежить моя вас всем необходимым обеспечит, коли пожелаете. - Служба зовёт? - понимающе кивает Брут, угадывая по интонациям, что завтра, видно, никого кроме нежити да Виктора в доме не будет. - Зовёт родимая, - раскатив на языке букву “р”, кивает Яков. - В Оттоманскую Порту, слышал, направляетесь? Бруту хоть и интересно до неприличия, откуда это Яков такими сведениями располагает, предпочитает не уточнять. Бес своих источников все равно не выдаст, а по пустяку отлаженные отношения обострять ни к чему. - Направляюсь. А у вас там интерес какой? - Ни малейшего, - бес головой качает. - До тех земель мне дела нет. До земель дела нет, а за мальчишкой, видно, поприсматривать пока решил, - думает про себя Хома, прощаясь с Яковом. И правильно. Дело предстоит нелегкое, он, чай, не царь Соломон ифритов по бутылкам запечатывать, а придется постараться - обещал. За следующий день Хома рукопись Николенькину дочитать успевает до конца, и уже по второму разу перечитывает понравившиеся рассказы - не забыть бы в вечной суете Тёмному сказать, что понравилось чтение, тому явно правдивая похвала не лишней будет. И только к четырем часам пополудни, когда все полюбившиеся строки наизусть уже выучены, чувствует, как затихшая и старающаяся не показываться при Светлом нежить всколыхнулась, а после и Виктор глаза открыл, хмуро оглядевшись по сторонам и медленно расплывшись в улыбке, едва только Брута увидел. - Ну а я что говорил? - безголосо смеется полукровка, слабым кивком указав на рукопись в руках Брута. - Хорошо ведь пишет, верно? - Да тут не поспоришь, - соглашается Хома, откладывая листы в сторонку и пересаживаясь на постель, вглядываясь в тёмные глаза, отмечая вернувшуюся к привычному цвету кожу, и, подумав, подает бесёнку стакан воды со стола - тот её жадно выпивает в несколько глотков, блаженно прикрыв глаза и уронив голову на подушки. - А я тебе что говорил? - продолжает Брут сердито. - Идти домой. Говорил? - Ну говорил, Хома Алексеич, говорил, - недовольно дергает плечом Виктор, демонстративно закатывая глаза. - Зато, заметь, мы оба живы. Ты сам-то как? - В порядке. - грубее необходимого откликается Хома, пошевелив по привычке пальцами вывихнутой руки. Шевелятся. За пару недель и вовсе в норму придут. - Вот и хорошо, - примирительно мурлычет Вик, скользнув пальцами по шее и между ключиц - непринужденным, безотчетным движением, так девицы иногда кулоны на тонких цепочках проверяют - не потеряла ли? А Виктор хмыкает разочарованно, ни следа от давнишних ожогов на коже не обнаружив. - Жаль, - добавляет тихонько, ни к кому не обращаясь, взгляд скашивает, чтоб удостовериться, и снова пальцами скользит, словно не до конца веря. - Выздоровеешь, выметайся из Петербурга, - Хома немного неловко ведет живыми пальцами по коже следом за рукой Вика. - Чтобы я тебя здесь не видел. Гладит коротко между ключиц, собираясь руку убрать, но Виктор прежде его ладонь своей накрывает, невиннейшим тоном интересуясь: - А ты разве не уезжать собрался? Куда? - В Порту, - отвечает Брут, вставая с постели, про себя заметив, что Вик за ним следит усталым, сонным уже взглядом. - Есть там обязательства. - Жарко там, - устало тянет Виктор, отпуская его руку, прикрывая глаза ресницами. - Ну что ж, жарко это хорошо. Там и свидимся, Светлый. Бесёнок вновь засыпает, кажется, даже раньше, чем фразу до конца договорит, но на этот раз дышит он спокойно и тихо, а ресницы чуть подрагивают во сне. Хома еще с полминуты на него смотрит, гладит на прощание по щеке, удержавшись от того, чтобы губами коснуться, и выходит прочь из бесовского дома, предвкушая уже долгую и наверняка нелегкую дорогу в Османскую Империю. Дорогу Брут любил.