твоя cherie

Если нет прошлого ― если ты стерла его бумажными салфетками, словно слишком яркий и нелепый оттенок помады, который в зеркалах магазина выглядел совершенно иначе; если заметать за собой следы, не строя из себя беглянку из розыска с ее идеальным преступлением и победным ветром в тридцати километрах от красно-синей полицейской мигалки, а в панике стирая номера и друзей из фейсбука ― то, наверно, легче бежать. Осваиваться. Начинать заново ― дышать другим воздухом, встречать людей и показывать им себя в только выдуманном свете. Ты могла бы стать девочкой-отличницей, сверкая приторно сладкими улыбками, идеальным личным делом и выглаженном блейзером. Могла бы примерить и нарисованный образ плохой девочки в черной кожаной куртке, тяжелыми сигаретами в смазанных губах, разбить парочку сердец и получить заслуженное «сука» в спину. Где-то вдали, за замызганном и небезопасно непрочным стеклом в узком коридоре, прогремел гром, и еще раз, и еще раз, каждый раз все так же неожиданно пугающе проносясь в вдохновленную предстоящим дождем переплетенную листву множества деревьев, целого леса, и все так же утопая в монотонном стуке колес поезда. Ариэль провела по шелковистым волосам пальцами до шеи; ей было слишком похуй на то, куда вел её поезд, и это пугало даже ее саму. Словно неожиданно постарела. Утратила интерес. Если бы кто-то спросил её прямо сейчас, спросил настойчиво и прямо, чтобы у нее не было времени на обдумывание несуществующих вариантов, сколько ей лет, она бы потерялась в числах. Семнадцать. Леон сказал, что это ― абсолютно нормально, особенно для них, золотой молодежи, «вседозволенность и возможность достать желаемое по щелчку вкупе с приоритетами создает иллюзию пробы всего наилучшего, будто бы попробовал все самые сочные соки, а это дает скуку». А затем обнял и поцеловал её в лоб, как всегда целуют братья своих подавленных сестер, «может быть, новая школа — это прекрасный шанс. смена обстоятельств разбудит в тебе что-нибудь». Ариэль закрыла глаза и прислонилась спиной к окну. Мурашки немедленно пробежали от соприкосновения, разнося по всему телу тот самый поганый холодок, от которого хотелось сжаться в комок, ничтожно маленький, но защищающий замком из рук. Собственная крепость. Почувствовать что-нибудь… Сейчас она чувствовала только холод, запечатанный в завывающим ветре. И мать. Она чувствовала холод в своих воспоминаниях о ней, он пробирал до костей и целовал их, заставляя мысли бежать белкой в колесе по кругу, старая пластинка на повторе. Жаклин сочла необходимым проводить ее до поезда. Возможно, боялась, что она убежит. Ариэль ее не винит по крайней мере в этом ― она бы могла. И Жаклин стояла там, на перроне, слишком прекрасная и изящная для такого места, будто бы вырезанная из обложки Вога, ее аккуратная, но роскошная меховая жилетка не смогла убрать ложное ощущение того, что она, легко дрожащая на холоде ― хрупка и хрустальна, как и все люди. Казалось, еще немного, и раскрытый черный зонт в ее руках поднимет ее и унесет далеко и надолго. Она все время подправляла развивающиеся на ветру, словно змеи, пряди тонкими пальцами в черных кружевных перчатках, и это добавляло ей того самого французского шарма, который очаровывал на века. А затем был взгляд. Взгляд её строгих, надменных зеленых глаз. Матери всегда хватало взгляда, чтобы окружающие бросались в бегство и поднимали руки за спину, сдаваясь. И были губы, плотно сжатые в разочаровании и немом «не опозорь нас, не опозорь меня». Были тонкие пальцы в не-паучьей паутине, подправляющие волосы и пальто дочери не от заботы и теплого материнского чувства, а от желания не дать повода для шепотков за спиной. Не было «я люблю тебя, пиши мне письма, родная», как и поцелуев в лоб, щеки, не было пожеланий удачи. Ариэль до последнего провожала её тонкую изящную фигуру своим взглядом, окутываемая своей собственной пустой надеждой. «Не очаровывайся, не будешь и разочаровываться». Еще бы вбить гвоздями это в память. Мимо двумя мелкими ураганами-кометами то ли пробежали, то ли пролетели мальчишки с кричаще-красными — как она запомнила, гриф-фин-дор, дурацкое и нелепое название — галстуками, заставляя поезд дрожать. Ариэль смутилась и даже слегка раздражилась. Дети, шустрые и неугомонные, но еще больше неуправляемые, они всегда выталкивали ее из зоны комфорта и заставляли нервничать. Вихри из светлых мальчишеских кудрей направлялись обратно, так что она поспешно постучала об дверь и вторглась в ближайшее купе. — Привет, я не помешаю? — её губы бессознательно растянулись в очаровательной улыбке. Это не было вопросом, всего лишь безапелляционной уверенностью, она знала, что её улыбке невозможно было дать отказ, и пользовалась этим со всей наглостью, взращённой убеждениями предков и мнимо чистой кровью. А затем очаровательность покинула её лицо, уступая место аристократичной брезгливости и неаристократичным грязным ругательствам. — Что за х… Первое, что она почувствовала ― ускользающий запах. Жженная трава, терпко, тошнотворно сладко, пряно, удушливо. Травка. И в голове проносится «что за болван курит чертову травку в чертовом школьном поезде?», а затем, как бы ответом, её карие глаза улавливают чужие, но такие знакомые задымленные глаза. Его темные взъерошенные пряди, слегка прищуренный взгляд глаз с поблескивающим янтарем, все напоминало ей о той, самой первой ночи. Здравствуй, давно забытое прошлое. — Привет, Фоули. Давно не виделись, — её ладонь перекидывает пряди назад, открывая плечи в одолженной навсегда у кого-то из парней-однодневок после совместной ночи футболке. Футболка не подходила к классическому пальто от слова «совершенно», но Ариэль плевала и на это, создавая свои правила. Роджер Фоули рассеяно поднимает руку с косяком с потерянным и все еще расфокусированным взглядом. Он по-кинематографически быстро преобразился, стал настороженным, взгляд приобрел остроту, словно меч заточился с лязгом. Все в нем показывало то, что он не был рад встрече и что он был готов к любому нападению; а Ариэль и не собиралась нападать. — И тебе не хворать, Готье. Словно все внутри мигом сжалось в комок, а затем распустилось весенними цветами. Он узнал её. Конечно он узнал её — Ариэль знала, что всегда была эффектной и врезающейся в память сотней фейерверков, и это знание тешило её обидчивую и хваленную гордость, но если бы он не узнал… Это было бы обидно, даже больше — сердцетоптательно. В конце то концов, он был у неё первым. — Дашь… что там у тебя? — по-кошачьи прищуривает взгляд и наклоняется ближе, немного задирая черную кожаную юбку, искусственная цепь на ней расстроенно звякнула. — Сушенная тентакула, жгучая антенница, я называю её просто божеством наркоманов на мели. — Отлично, я как раз недавно думала о вероисповедании. Может и молиться начну, — она совсем глухо и низко засмеялась, приоткрыла губы, смотря на него в поблескивающим ожидании, будто бы проверяла его на свою собственную проверку. Фоули закатил глаза, но продолжил импровизированную игру и преподнес самокрутку к её накрашенным губам ― ему несложно подыграть и исполнить её прихоть; всем известно, что довольные избалованные девицы с капризным характером намного приятней огорченных и неудовлетворенных, Фоули не нужны были сверхпроблемы и сверхтяжести. У него их и своих хватало; Ариэль Готье была бы ему сверх во всех смыслах, и он это знал. Темно-красные губы, цвета самого дорогого французского бордо, будто бы от частого распития вина отпечаталось на её губах, как солнце оставляет напоминание о себе разношерстными веснушками на носах у детишек каждое лето. Винные губы сомкнулись вокруг самокрутки. Фоули внимательно следил за её движениями, движимый своим недоверием. Жалкая самодельная сигарета выглядела презентабельно и внезапно сочеталась с дизайнерской юбкой и каблуками от версаче ― Ариэль была этаким фильтром, выделяя нужное ей и без единого укора совести выбрасывая в мусорную корзину все не подходящее. — Что? — спросила она, выгнув бровь. Роджер понял, что прошло, наверно, целых три минуты, может и больше, а он все еще не отводил взгляда от дымящей сигареты. Это было непривычно и привлекало взгляд огромной неоновой вывеской-указателем. Он помнил её еще пятнадцатилеткой, с опаской стаскивающей испанское вино на вычурном очередном приеме, несмотря на три детских градуса в нем, с хрупкой белоснежностью, первыми неловкими попытками флирта и большими испуганными глазами. Сейчас же она сидела перед ним уверенно красящая губы, дразнящая и знающая то, что она и как побуждает своими жестами и своим телом, это даже немного пугало Роджера где-то далеко в сознании ― неужели он разрушил непорочную красоту одним вечером? — Раньше ты не курила. — Времена меняются, года летят, дети вырастают. — она говорила это так просто и отрешенно, совсем поломано, пожимала плечами и слишком сильно всматривалась в сигарету, словно ища ответы на еще не заданные вопросы в табаке. Она побуждала что-то непривычное, что-то неприятно холодное расправляться в душе и чешуйками тереться об нутро. Мерлин с этой Готье и ее перепадами настроения. Из него ужасный психолог, а её душа закрыта за мишурой ядовитых насмешек и французского кокетства; полупрозрачное кружево белья под помятой (не) её футболкой найти гораздо легче, но он почему-то всматривается в неё по новой. — Лучше скажи мне, почему ты так напряжен? Он закатывает рукава черной рубашки до локтей, мастерски избегая ее темно-карих глаз ― какой красивый потолок, такой насыщенный коричневый, а какие пейзажи за окном мелькают!.. — Да все жду вопросов, знаешь, что-то в стиле «почему не писал?», «почему не искал?», «ты хоть помнишь меня, бесстыжий? …». — Как весело. Обычно эти вопросы задают мне. Ухмылка постепенно перебежала с винных губ Ариэль к Фоули, они переглядываются, и Ариэль начинает смеяться, не коротким смешком, идущим в комплекте с ухмылкой и закатанными глазами, а полноценным, звенящим и красивым хохотом, настолько заразительным, что Фоули не сдержался и начал смеяться в ответ. Это все было глупо и шаблонно, совсем в стиле ситкомов по тв, но от этого еще более прекрасно. Фоули пообещал себе, что запомнит Ариэль именно такой, смеющейся в поезде в короткой юбке, с винными губами и звонкими семнадцать, запрятанными в темных локонах и уже искренних (теперь то он знает) улыбках. — Я правда надеюсь, что мы окажемся на одном факультете, — Фоули проговорил после протяжной тишины, когда напряжение кануло в небытие. Ариэль ничего не ответила, лишь мило улыбнулась и сверкнула на выходе своим кричаще красным чемоданом, на прощание послав лишь невесомый воздушный поцелуй; но она тоже была рада видеть его за пестрой зеленью и серебром слизеринского стола, хлопающего своим новым студентам. Она села возле знакомой компании из золотых детей Британии, закинула ногу на ногу и недовольно сморщила носик при виде отвратительно оранжевой жидкости в бокале. — Неужели здесь нет ничего покрепче и поприятней этой дряни? — ее пальцы скучающе скользят по стенке бокала вверх и вниз. Оливия Венстон и Мелисса Маквселл, обе блондинистые, безукоризненно выглядящие и сидящие напротив, одновременно переглядываются и по-заговорщицки улыбаются. Ариэль словила чей-то взгляд, в кокетстве убрала темные локоны-змеи назад и повела плечиком в спущенной на манер куртки мантии ― этот год обещал быть интересным.