твоя cherie

Комната Мелиссы мерцала розово-золотыми пайетками, блестящими пуговицами и легким светом, словно смотришь на мир сквозь стекло бокала игристого шампанского, взрывающегося пузырьковым лопанием на раз-два. Платья, дизайнерские шедевры прямиком с плеч моделей-вешалок, в ненадобности валялись на мягком и до идеальности белом ковре. Идея с импровизированным показом возникла после просмотра последнего шоу, Ариэль не помнила, кому она принадлежала, но идея была полностью трезвой — вино все еще сиротливо валялось между версаче и элье сааб, лишь шампанское отливало золотом в нетронутых бокалах. Втроем они лежали на кровати, по-детски уставшие от непривычно громкого веселья. Оливия заплетала косички из светлых, совсем пшеничных волос Мелиссы, пока та перебирала свой плейлист в поисках подходящей песни, равномерно клацая ногтями по экрану. Ариэль считала веснушки на лице Олив, но каждый раз запиналась на втором десятке ― без пудры солнечные поцелуи расцветали на её лице подснежниками из-под апрельского снега, и это было ровно настолько красиво, даже Ариэль стало жалко, что солнце любит ее не настолько сильно. Это была их первая пятничная ночевка. ― Поставить Фрэнка Оушена или Канье? ― голос у Мелиссы мягкий и шершавый, словно вельвет. Тонкие и изящные пальцы Олив делают последние штрихи и теряются в ленточках, завершая косички Мелиссы на французский манер. Оливия подняла руку с массажной расческой с разноцветными зубчиками и в немом вопросе, адресованным Ариэль, бровь; Ариэль вздыхает и тянется ближе, сев на худые коленки и положив голову на скрещенные руки у Венстон на колене, Венстон расчесывает мягко и нежно, усыпляя лучше любой колыбели — а может это усталость закрывала веки с такой настойчивостью. Эти две недели выдались насыщенными ― новые ненужные знакомства, константно приветливые улыбки. Запас очарования в ней заканчивался стремительно, еще одно «ты же та новенькая француженка, да?» и она не выдержит, психанет и взорвется рождественскими салютами в большом зале, но пока что был алкоголь, а значит можно было продержаться еще немного ― пьяной быть дружелюбной Ариэль всегда было легче. ― Вы видели новое фото у Стоун? Мерлин, у неё же сейчас грудь из лифа вывалится, неужели ей не хватило мозгов подобрать себе белье по размеру? ― Но кружева милые, и цвет отлично подошел под её цветотип, ― справедливо заметила Мелисса, её голубые прозрачные глаза отвлеклись от экрана. Ариэль пододвинулась ближе, так, что её живот оказался на ногах Венстон, и с кошачьим любопытством заглянула в серию снимков, на каждом одинаково высокомерное лицо. Высветленные волосы, сумочки шанель, туфли на шпильке и розовое золото, отталкивающе настойчивый взгляд ― такие девочки были раза в три проще загадок в башню рейвенкло (захочешь попасть на вечеринку, приходится думать) и абсолютно идентичные, словно выпущенные с одной печати копии. Оливия кидает придирчивый взгляд и нехотя соглашается, слегка неосознанно кивая головой, словно причитая: ― Да, цвет удачно подошёл. Чужие косточки всегда останутся лучшей темой в закрытых слизеринских спальнях. Сплетни и осуждение других заложены у них в почти голубой крови, как бы они не пытались это выдраить. То, что приходит с молоком матери, что появляется на генетическом уровне и сливается с днк, не уходит с легкостью. Ариэль поднялась на локти с коленей Венстон и накрутила свои темно-шоколадные пряди на указательном пальце. ― Олив, можно вопрос? ― Конечно. ― Ты встречаешься с Йеном? Недоумевающее лицо Оливии моментально сменилось понятием. Она смеется, но как-то наигранно, словно это была неудавшаяся шутка, а она не хотела задеть её чувства, и это точно было не так ― Ариэль заметила за ней за две недели ледяное безразличие к чужому мнению и тем более к чувствам, если собеседник не был полезен ей, конечно. ― Нет, шери, мы просто близкие друзья. ― её улыбка переменилась со снисходительно-объясняющей на хитрую и игривую, у Ариэль на языке завертелось «азартная». ― Лучше скажи мне, ты приметила себе кого-нибудь из наших? Это, конечно, не 'сексапильные' французы со своим акцентом и стилем за миллионы, но хоть кто-то да должен был понравиться. Ариэль смущенно улыбнулась ― она и так может ― помотала головой и зачем-то спрятала глаза под заинтересованный взгляд Оливии и матовых очерченных губ Мелиссы, образовывающих «о». Потому что да — она признается сама себе с некой откровенностью выстрела, кое-кто ей понравился. Первая Слизеринская вечеринка… …отпечаталась чужой рубашкой с броским престижным парфюмом на её худых плечах и полным опьянением. Рубашка, мужская и просторная в небесно-голубую полоску, была отдана после проигрыша в Правду или Действие; первые вопросы были еще веселыми, но ближе к концу все сошлось к грязным непотребностям, сбрасыванию одежды на спор, будто бы парни не видели нижнее белье своих однокурсниц в сетках Инстаграма, и выяснению отношений на повышенных тонах парочки под смех и съемку в чью-то Историю ― все любят драму, драма не любит никого. Она не поняла, кто кому изменил, но от этого всего резко закружилась голова. Лишний шот расплывчатыми лицами в неоново-лиловом свете толкал к выходу, было душно, невыносимо душно. У подсвеченного вывеской сигнально красного и правдивого ‘welcome to hell’ выхода из гостиной её остановили. Самоуверенный парень с перегаром прижимал её к стене, от его дыхания мерзко циркулировала паника по телу, достаточно сильная, чтобы сковать движения. О том, что нужно въехать по ребрам, рукам, груди, её опьяненный мозг вспомнил лишь с его тошнотворным шепотом в районе уха. ― Птичка, собралась куда-то? Ебаннаясукаматьвашу, она бегает взглядом по комнате будто бы сиреной-мигалкой, ибо быть изнасилованной в первую же неделю в новой школе как-то не комильфо, да помогите же кто-нибудь. ― Чувак, она наша, keep calm, ― Ломбард, благослови его Мерлин, спасательным кругом всплывает на горизонте, нервно шутит и провожает к выходу. Ариэль кивает ему в благодарности и смутном понимании, что могло бы произойти. Воспоминания о дальнейшем показывались как полароиды с камеры, размытые и неточные, сколько бы она не трясла их утром. Она помнила розовые, похожие на сладкую конфетно сахарную вату волосы Беатрис, её давней подруги, тоже со слизерина, как они хихикали и шатались по замку, пытаясь не упасть со своих каблуков. Одурманенные беспечностью, ночным настроением и совсем немного запахом дымно раскуривающегося косяка сокурсников, но больше, конечно, текилой, они решили вспомнить детство и сыграть в старые-добрые прятки (раньше прятались друг от друга, теперь от обязательств и чужой ненужной любви с раздосадаванными глазами ― мальчики, нам любви не себя-то не хватает, се ля ви). Дальше ― прохлада темноты, бьющая по не защищенным тканью ногам, слабо горящие свечи на стенах, пляшущие тени на не обточенных камнях и вечные одинаковые коридоры, сменяющие друг друга. Ариэль бежит на своих каблуках в ритме клак-клак-клак и хохочет по дикому красиво, заливисто и звонко, убегая от Беатрис. Её заносит из одной стороны в другую, словно легкую деревянную лодку в бушующем океане, но в голове лишь только лишь бы не нашла. Она всегда побеждает, плевать, пьяная или трезвая, это её единственный неумолимый и негласный закон не из разряда "правила для того, чтобы их нарушать". Эта ночь не будет исключением. Глаза постепенно привыкают к темноте, она становится облегчающей и мягко обволакивающей, дающей отдышаться. Она восстанавливает дыхание, прижавшись к до мурашек по коже и стуку в зубах холодной стене, отделенной от позвоночника лишь тонким слоем не её рубашки. ― Готье-е-е, ты здесь? ― Би не темнота, она не дает передышек ― никаких 'домиков', это взрослая жизнь, детка. Откуда в девушке с розовыми волосами столько жестокости? Ариэль Готье всегда побеждает – и именно поэтому она без раздумий заходит в первую попавшуюся комнату без предварительного стука. «Живем один раз» ― и помираем тоже? Она лишь мысленно молится Мерлину, чтобы в комнате никого не было. *** Чужая комната встречает её больничным, стопроцентно ярким и стерильным после мягкой темноты светом и ― Мерлин оказывается сволочью, мольбы не принятыми. К Гриндевальду тебя, Мерлин, ― ясными растерянными глазами с блеклой зеленью весны. Глаза. У него блядские красивые глаза. Каждый встречал такие глаза ― мерцающие, прожигающие, леденистые, ртутные, ясные, распахнутые, миндалевидные. Плевать на размер, форму и цвет, они смотрят прямо в душу, проникают сквозь внутренности, невзначай задевая их, переворачивая, выворачивая наизнанку. Его глаза бессонные и с темными мешками такого же размера, но она могла поклясться, они горят на его лице подобно бенгальским огонькам, привлекают и захватывают внимание. Людям нельзя иметь такие глаза; в тот момент Ариэль могла поклясться всеми святыми крупицами в своей жизни, что именно из-за таких взглядов падали в могилы греки и римляне тысячи лет назад, и она их чертовски понимала ― она была готова выложить себя под землёй в тот же миг, и все от одного полуночного взгляда. Смотри, мальчик без имени с полусонными полуночными глазами, на что я ради тебя готова. Она прочищает клокочущее горло, но молчит и лишь мотает головой. Она также растеряна. Она проникла в чужую спальню ночью ― глупо, сразу после того, как её чуть не изнасиловали на вечеринке ― глупо, она пьяна в стельку и не может отвечать за свои действия ― пик её глупости, глупо-глупо-глупо, но, черт, какие у него глаза. ― Запустишь? ― она очаровательно и невинно улыбается неловкой улыбкой, оглядывается на секунду назад, услышав в глубине коридора приближающийся стук каблуков Би, и смешно кривит лицо в жалостливое. ― Умоляю, запусти. Я Ариэль, кстати. Он незамедлительно кивает, спасая от проигрыша и запуская её в комнату и, наверно, в свою жизнь. ― Тристан. Парень с бенгальскими глазами ― Тристан ― играет на гитаре и соглашается сыграть что-то из знакомого ей. Он по-джентельменски не смотрит ниже края рубашки, где начинаются её бесконечные ноги, и дает ей укрыть их в темно синей клетке пледа, пахнущего чем-то пряным и уютным (она даже думает о том, не слишком ли нагло будет его забрать). У него очаровывающий и уязвляющий голос. Hozier со своей возлюбленной-смешком на похоронах из его бледно розовых звучит слишком сладко ― ровно настолько, что она, опьяненная, отводила взгляд от губ и обреченно следила за его длинными пальцами, перебирающими струны гитары для неё. И она бы поцеловала его прямо в этот момент, как делают реальные люди*, но осознание того, что он слишком хороший, царапало в груди и заставляло обнимать свои колени под его голос. Это было прегадко и въедливо, но правдиво. От этого еще хуже. Ариэль знала даже пьяной: она – девочка-фантик, девочка-вечеринка. Её телефон ломился от перенасыщения фотографиями собственной груди в новом нижнем белье, приглашениями на очередную тусовку или свидание на одну ночь. Она не подходила ему, невозмутимо запустившему незнакомку без вопросов в спальню и отдавшему свой плед. У нее не было права влюбляться в него, так что на вопросы Мелиссы и Оливии через недели она поведет плечиком и выбежит под предлогом неожиданного звонка лучшего друга из Франции, и это будет чертовски правильно. Ариэль не страдала мазохизмом. Это была выигрышная комбинация, но победителем она себя (впервые) не чувствовала. Может быть, это все его глаза. Их надо выдраить, искоренить из себя. Не имеешь права. Лицо Леона, её родной шоколадки, сияло в фейстайме самой искренней и широкой улыбкой и радостью от её вида ― она и не думала, что кто-то может быть ей так рад. ― Принцесса, уже привыкла к новой школе? Ариэль заправила темную непослушную прядь за ухо и широко улыбнулась в ответ. ― Привыкаю.