твоя cherie

— Нам нельзя опаздывать, — непреодолимо-гладко подправила длинными пальцами бабочку на его воротнике, сверкнули ноготки в préparatifs*. — Блэк в прошлый раз заверила меня, что если мы опоздаем хоть на первые минуты шампанского, она долго и изощренно будет пытать нас, пока мы «на коленях не будем просить прощения со вспышками авады в глазах». Я не хочу проверять её фантазию, а ты? Тристан обреченно вздохнул с поднятой головой, она же словно по-матерински нежно подправила острый чернильный воротник, разгладила уже ровные плечи пиджака, а затем невесомо, совсем неосознанно провела самым краем ногтя по выступающему кадыку. — Мы ведь не пропустили в прошлый раз её вечер в карты, хотя, к слову, соблазн остаться в спальне был велик, чем она так недовольна? — поймал её пальцы своими, более сильными, мягко поднес к губам; поцелуи расцветали на костяшках стебельками с кронами лепестков. Она слабо, больше для приличия пытается отстранить их в возмущенном жесте, но он метко переплетает их со своими в замок, и ей уже ничего не поделать. — Мы опоздали на два часа, Трис, на два часа, — цокает и проводит языком по небу. И сама ведь предпочла бы невыносимо набитой солоноватым потом и оглушающей неразберихой голосов в темноте под грохот Трэвиса Скотта Хэллоуинской вечеринке его спальню, но не может отказаться от представления — маленькая врушка, здорово потешает и самолюбие, и его (он же знает, моя cherie, он тебя один из первых разгадал. ты поэтому так и погрязла?). — Но ведь пришли же, можно было и этому порадоваться. — Ты невыносимый.  — Знаю, знаю, ma colombe**. — под аккомпанемент её вздохов и драматичного, на сквозь фальшиво обреченного взгляда к потолку Тристан разъединяет пальцы, оплетает её тонкую талию в изумрудном шелке. Он зарывается в распущенные локоны, словно корабль в долгожданную гавань, и вдыхает аромат полной грудью — французские духи и шоколад, горький и сладковатый на кончике языка, терпкий, сносящий его крышу; она — не двигается. Резко замолкает в волнении от момента, чужих касаний, любви, будто и дышать боится, словно он весь — хрупкое моментальное прикосновение бабочки прямиком из персикового лета, и так было каждый раз. Они ведь предупреждали, это никогда не бывает легко, взахлеб изнывались, но почему никто не сказал, что этот страх его потерять от новизны привязанностей и эйфорического передоза от тепла и первородной силы его рук, это чувство такое, словно я умираю и возвращаюсь, возвращаюсь и умираю? Она вздыхает почти жалобно. — Мы так точно опоздаем. Они опоздали. Летающие колонки и правда отдают Трэвисом Скоттом с биллборда — «и я слышу твой зов через горы в милях от меня»; грохочет так, словно люди массово решили разбить хрусталь и стаканы о стены, одновременно с этим запуская салюты и выстрелы в потолок. Шум и обилие людей и пугает, и восхищает одновременно, заставляет сердце искать себе место под кожей в панике, адреналин пульсировать вместе с ритмом по ветвям вен. Хэллоуин торжественно и грязно правил балом — искусственно-мохнатые оборотни с янтарными глазами, вампиры, море фальшивой вульгарно-алой в темноте крови, хоть задохнись под ней, авроры, Гарри Поттеры с перекошенными шрамами, ядрёно-оранжевый и всех сшибающие прутья метел — кто-то из известной квиддичной команды, Пушки Педдл? , что-то дико узнаваемое из маггловской поп-культуры — и Спайс Герлс в узких джинсах, Мэрилин Монро, Одри Хэпберн; в глазах рябь шла калейдоскопом ярких образов, и Ариэль вдруг почувствовала себя в комнате кривых зеркал. В лиловой подсветке мелькают десятки шелково-блестящих платьев, как таблетки, которые слизеринкам пытаются всучить парни втихаря, кивая полные надежд взгляды на полные кошельки в розовых клатчах и ошибочно оценивая объем мозгов по размеру декольте; они — антидепрессанты, дискотечные, обещают сделать жизнь намного проще и веселее и обещают-обещают-обещают. Ариэль года два назад стала одной из таких, шелково-блестящих, и быстро разочаровалась — нет, она не дура, но самую малость эгоистка — по рукам никто не побил и не одарил нравоучениями во внимании и тревоге, остались лишь пара троек дискотечных где-то глубоко в таблетницах за шестой курс.  — Вон, наши. — она прищурила взгляд, но все равно не смогла различить ни один силуэт в аде Хэллоуинской ночи; доверилась Тристану, захватив с собой с подноса розового оттенка напиток с болтающимся активно мигающим в мерзком флирте глазом. Слизеринцы седьмого курса, местная богема, негласно отделенные от других понижающим звук во благо слуху заклятьем и более-менее презентабельными диванами в Выручай Комнате, с надменным видом меняли один бокал на другой и что-то обсуждали на невысоких, закидывая в шестисекундую рулетку историй вечер эстетами — вот каблук остроносых лабутенов, смена лилового на рыжий, губы в крупнейших пайетках, сумочка диор, дорогущее пойло в салюте, чем не модернизм? Беатрис, вся в живых переплетённых цветах на манер лесной нимфы, возбужденная и волшебная, первая увидела Тристана и Ариэль, подходящих к диванам, привстала на коленях на диване и осведомила других радостным щебетом о прибытии своих. А затем её взгляд опустился на их все еще переплетенные пальцы.  — Я знала, знала! — Би засмеялась и потрясла розовыми волосами так, что на рядом сидящего Джошуа Розье лепестки с её венка упали японским дождем.  — Все знали, — Розье закатил глаза и принялся обтряхивать свой костюм — подобие металлических доспехов с золотыми вставками и золотым оливковым венком в волосах. Они с Оливией были, разумеется, Цезарем с Клеопатрой — волосы Оливии блестели бусинами и драгоценными камнями, руки украшали временные искусно нарисованные египетские татуировки, пока она отпивала коктейль со скукой на лице — она была одной из первых, сложивших два и два. — Потому что мы и не скрывали, — Ариэль потянула Тристана к единственному свободному креслу в углу, которое при желании можно было и продлить до дивана, но вместо этого Трис занял кресло и собственнически почти ласково потянул Ариэль к себе на колени, но не рьяно за запястья, как бы манипулятивно дает выбор — если хочешь, конечно, я не заставляю… Но его глаза, свежая зелень весной, ох, они пьянили, обескураживали, вот они-то и заставляли. У неё был какой-то больной фетиш на его глаза, к Мерлиновой матери. У него, чтобы честно, на неё уже начиналась зависимость — она неосознанно заменяла антидепрессанты вечером и снотворное ночью одним лишь теплом своего тельца и вселенской нежностью в глазах (и кто же знал, что в девочках с казалось бы хиленькой любовной отдачей столько нерастраченной любви?) Она засмеялась, бордовые губы обнажили зубы в широкой улыбке; он же был нерушимо спокоен, будто они не впервые вышли вместе под прицелы взглядов-вспышек друзей. Ей по большему счету плевать на чужое мнение, пока его руки обвивают её так крепко. Ариэль поднялась на его коленях, прикусила нижнюю губу и слегка нахмурила брови в попытках угадать образы. Указала черным матовым ноготком на Мелиссу в более пошлом костюме колдомедика, щедро облитой киношной рубиновой кровью.  — Колдомедик из сериала «Не Святой Мунго», — Мелисса кивнула с легкой улыбкой на алых, развеивающих темноту волшебством губах с мягким изгибом, Ариэль перешла на Паркинсона: — тот же сериал, у вас парные костюмы? Олив и Розье — Цезарь и Клеопатра, Трис, естественно, лесная нимфа, значит Хантер там охотник, Прис — Моргана, а Фоули, эээ… Взглядом растерянно прошлась по серебряной бороде и странного кроя мантии со звездами. Предсказатель? Безумец? Тристан незаметно наклонился ближе к её шее и, не задевая тонкого серебра сережек, прошептал у мочки уха разгадку с поднятыми уголками. Она посмотрела на него в недоумении, а затем разгладила брови:  — Альбус Дамблдор, — Ариэль улыбнулась победительницей и произнесла с некой торжественностью.  — И Спенсер выигрывает! — обкуренный смех Фоули теряется в его бороде вместе с зеленовато-желтыми звездами-наклейками, вероятно взятыми у младшекурсников. Розье усмехнулся и дал ему пять со своего места.  — Хей, но это я отгадала, — в обиде надула губы и укусила щеки, а затем и вовсе закатила глаза; оставалось лишь по-детски топнуть ножкой. Все на диванах разлились смехом, в большинстве пьяным либо обдолбанным, грохочущем и попадающем в такт крикам Трэвиса и бешеному ритму.  — Но он подсказывал, дорогая, — Фоули отсалютовал свернутой травкой. Ариэль нашла руки Тристана и сжала его пальцы почти до треска в поисках опоры — настолько сильно ей хотелось сделать затяжку. Он бросил на неё непонимающий взгляд, но пальцы накрыл своими. Они еще не говорили о её пристрастиях и вредных привычках, как и о его отношении к этому, но ей не хотелось все портить одной самокруткой; знания того, что он не любитель пьяных людей и социума какого-либо вообще уже хватало.  — Ариэль всегда права, не спорь, — Би в поддержку своих слов послала ей воздушный поцелуй.  — А в кого нарядились вы? Селестина Уорлок и её муж Адам? — Мелисса поставила бокал с мартини на подлокотник, Тобиас за её прямой спиной незаметно забрал бокал.  — Б-а-н-а-л-ь-щ-и-н-а, от тебя я ожидал чего-то повеселее, Готье. — ловким движением выловил оливку с прозрачной жидкости и отправил себе в рот под звучный удар от Венстон под ребра.  — За моих, — Оливия указала взглядом на его рот и по-заговорщицки переглянулась с Мелиссой. — Если у кого-то здесь оригинальный костюм, так это у Ломбарда. Прис поднимает бровь в ленивом любопытстве, словно одна из кошачьих: — А что у него за костюм?  — Вы не меня обсуждаете? Мелисса пригубила бокал мартини, явно едва сдерживаясь от того, чтобы не выпить залпом. Ломбард был ослепителен во всех смыслах — этот придурок выбрал костюм слитка золота. От его вида хотелось рыдать — и от смеха, и от ослепляющего глаза отражения немногочисленного света; если бы кто-то включил прожектор, то, несомненно, число студентов школы резко бы сократилось в разы. Кто-то начал аплодировать, польщенный Ломбард раскланялся.  — В прошлом году меня выиграла Роули, но в этом году я буду победителем, сволочи. На миг можно было представить, что не было никакого ограждения вовсе — вот они, такие же, как и гриффиндорцы, рейвенкловцы и хаффлпафцы, студенты среднего значения и очередной успеваемости, дети со здоровым детством, звонко раздаются хохотом на вечеринках и подкалывают друг друга, может и не пройдут тест на наркотики в крови или попадут на ковер декана за очередную историю в социальной сети со штрафно-красными стаканчиками, но та же дикая музыка пульсирует у них в крови, подстраивая под себя жаждущее жизни и ощущений сердце, та же молодость бьется адреналином в голову. А затем, конечно же, накатит осознание — ограждение было не в распределении пространства общей комнаты, платьях или косметике, качестве алкоголя или веса драгоценностей от Тиффани. Оно в голове, в прямо посаженной осанке Мелиссы, в раздосадованном взгляде Беатрис на рычащие компании, на пиджачных плечах парней в лице наследства отцов, и в тонком посверкивающем бриллиантовом кольце на не том пальце у Ариэль. Стало смешно, но смех был больше похож на хрип подыхающего — ей опять привиделись его пальцы на своей лебединой шее. — Ариэль? Тристан обеспокоенно вглядывается в её лицо; она словно резко потерялась и по поджатым в дрожи пухлых губах казалось, что она вот-вот расплачется. Она ловит его взгляд и видит в нем собственный конец в загребающих волнах зеленого моря; цепляется за пальцы утопающей, прочищает горло и соединяет губы в прелестную улыбку сквозь силу.  — Робби и Сесилия из «Искупления». Это довольно старый маггловский фильм, но до жути красивый. И печальный. Вечеринка затухает свечкой, подходит к неизбежному концу адская ночь — радуйтесь, праведники. Тристан уходит поговорить с кем-то из парней. Его резко начинает не хватать, но Ариэль спихивает это на мигрень и ранее похмелье. Непривычно тихо. Ариэль — воск, таящий и потерявший силы. Или лодка, потерявшая направления, она лишь качается на волнах и ждет Спенсера (чтобы направил?). Она в последний раз целует Беатрис в щеку на прощание и обещает добраться до комнаты в целости и сохранности, когда кто-то подсаживается рядом. В нем — метр семьдесят роста, худощавый, обманчиво растрепанный, а на деле — вода от армани и слишком ровная рубашка. Его зовут Нарцисс Персефонсон, сын владельца строительных компаний Британии, он тоже с седьмого и слизерина, но с ним предпочитают не пересекаться. Оливия говорила про него: «Это как змею кормить». Это не помешало Ариэль переспать с ним в перекрестке лета и осени этого года, право. Она была вся обкуренная и не помнящая собственное имя, не то что что было той ночью в лагере и причинно-следственное с его кроватью, но он почему-то находил это достаточным предлогом для того, чтобы не прекращать мерзкие попытки полапать её во время и после вечеринок. Нарцисс наклонил свое лицо к ней поближе. В его глазах в полумраке был лоснящийся блеск, от него рьяно шло перегаром и чем-то еще отталкивающим, лопающим сосуды.  — Как дела, Готье? Идут слухи, что ты обзавелась новым аксессуаром, — на долю секунды в дрожащем ужасе она подумала он знает, знает о помолвке, но быстро доходит, на что он показывал — Тристан стоял и говорил за стеклянной стеной со Снейком в костюме вампира. Они обсуждали что-то, Себастьян активно жестикулировал, Тристан же был нахмурен; верхние позвонки оголились в напряжении под рубашкой. — А до меня дошёл слух, что ты сейчас пойдешь нахрен. — она надавила на «нахрен» языком, выплеснув его будто бы яд, и отодвинулась от него, собираясь встать, но он вдруг улыбнулся. Было в улыбке Нарцисса что-то схожее с мрачными переулками Лютного, кричащее о запрете красным цветом и вспышками круциаутосов. Ариэль передернуло. — Ну что ты, киса. Не помнишь уже, что было летом? — его ладонь с воровской ловкостью зашла под разрез на бедре, осела на голой коже ноги, спрятанной шелком платья. — Тогда ты, как я помню, не была против. Стало так мерзко, что захотелось блевать. Дикое желание расцарапать его лицо, чтобы он убрал свои мерзкие липкие руки, забрал свой неприятный, отталкивающий запах, и пустить вслед язычки адского пламени достигало максимума. Ей было так противно, словно он пришел и оставил грязные следы не на бедре, а на внутренней корке сознания. Словно он забрался внутрь и обезобразил все прекрасное, что было внутри. Она зашипела на него дикой кошкой, выхватив палочку из клатча.  — Если ты сейчас же не уберешь свои руки, то…  — То что? Тристан возникает за её спиной Мерлином посланный, не иначе.  — То говорить с тобой буду я. Нарцисс убирает руки к себе в карманы, не срывается с места, продолжает смотреть на Тристана в немом вызове. И хотя Тристан, как и всегда при дуэлях, показывал слегка надменное холодное спокойствие, у него желваки ходили ходуном под красноватой кожей, и Ариэль стало страшно за Нарцисса. Она могла красочно представить фиолетовые вмятины от лестниц костяшек Триса у Персефонсона на смазливом белокровном личике, и от этого мурашки шли. Она встает перед Тристаном и глазами умоляет Нарцисса не быть дураком. Не ради него — ради Тристана.  — Уходи по доброму. Тристан до последнего провожает его спину, а затем вздыхает и обеспокоенно рассматривает в попытках успокоиться её руки, локти, шею, бедра.  — Он тебя не…? Болит что-нибудь? Я убью его, Мерлином клянусь, если он хоть волос твой задел. — она пытается его заверить, что все правда хорошо, но он замечает это— багровая вмятина прямо на месте разреза. Ариэль могла поклясться, что видела в его глазах отголоски зеленой вспышки авады.  — Не надо, пожалуйста, Спенсер, не надо, — он встает и направляется к выходу с желанием найти Персефонсона, но она запутывает его в своих руках, цепляется пальцами за рукава рубашки, ремень, умоляет почти плачем.  — А если бы я пришел позже? Что произошло бы тогда?  —…Тристан, любовь моя, не надо, прошу. Она целует его в попытках отрезвить, и он перестает метаться, нехотя сдается и осторожно обвивает её талию, будто бы она хрустальная.  — Это было нечестно, — он поднимает уголки губ и кашляет, чтобы убрать хрипоту.  — Ты же в курсе, что я никогда не играю честно? — Она ведет его с выхода из гостиной к спальням с легкой улыбкой. Он подхватывает её и сажает на высокий журнальный столик возле поворота в женские спальни Слизерина, она раздвигает ноги и забрасывает ему руки на шею в непрерывающихся поцелуях. В ту ночь у них был первый раз - он целовал и соединял её родинки под грудью в новые созвездия, думал о том, что помрет без неё; она впервые доказывала свою нежность и открывала сердце, делаю из пустого "люблю" что-то значащее, новое, вечное, но пока что, в коридоре, она все еще пыталась его отвлечь. И Тристан понимал это, ласково оглаживая багровое бедро через вырез, но Ариэль была так красива в это время, целуя его с бьющим через край желанием и чем-то большим, еще не сказанным, но четко читавшимся в опущенных ресницах и цепляющихся пальцах, до жути нежным; Тристан помирал и возвращался.