твоя cherie

Темнота коридоров оглаживает глаза сквозь закрытые веки. Она мягкая по водяному и по-матерински ласковая, не страшащая подобно тишине неизвестностью вперемешку с дневной недосказанностью или теми же демонами, подступающими с изголовья кровати — они заставляли сомневаться в себе, нашептывали всякое, возводили средь тонких переплетений ребер крепости и сами же их рушили. Ариэль знала своих по именам, как семь заученных в детстве колен рода, но их это не пугало, а её — да. Осень запредельно близко подползла к замку, туманом холодов рассеялась в ногах и растворилась воровкой в толпе. Ариэль уткнулась в плечо Тристана, запрятала глаза в изгибах шеи, губы — в ключицах, но сомкнутыми, продышала воровкой все тепло с его кожи, а ей все холодно. Сворачиваться в его руках, скрывать колени под объемной курткой неосознанно-не опознано становилось привычкой, восьмым и одним неизведанным последним демоном, которого, пожалуй, стоило бояться больше всего. Из-за его нашептывания она не соглашается с собой, шипит, ругается, превышает личную суточную норму багряного вина в бокалах на пол литра, и бежит-бежит-бежит от Спенсера, но все с благосклонной улыбкой на губах неустанно набирают именно его номер, не Олив и не Мел, хотя они и выше в контактах, словно он был её отцом, как в дешевым романах на вокзалах Лондона, словно он был за неё ответственным; так что они в очередной раз оказываются втроем в темном коридоре: он, она и её несказанные, жрущие нутро чувства. Ариэль лишь умоляла себя не слишком обреченно вздыхать, вновь оказываясь в его руках. Видит Мерлин, он ей нравится до дурного (а она ведь и сама дурная). — Сколько времени должно пройти, чтобы ты начала мне звонить сама, избавившись от посредников? — она бы бессильно и откровенно я бы никогда тебе не позвонила, но он тихо смеется, не отдавая эхом, и глаза у него сенью цветущих парковых деревьев, что она лишь помотала головой. А еще невольно подумала, что запах его куртки, за который отчаянно цеплялась и втягивала, подобно сигаретам — снежно-хвойный лес, пряности на кончике языка, утренняя свежесть вперемешку с чем-то согревающим и не отпускающим, — дурманит её достаточно, чтобы начать сожалеть об утренних следах от помады на щеке и кофе в бумажных стаканчиках за свой счет в Комнате, потому что это четко очерченная граница позволенного друзьям. И Ариэль делает это — резко и внезапно, как бросаются с обрыва в обледенелую воду, не давая себе и шанса задуматься, отступиться назад в поисках укрытия и обходного пути, она ведь устала не высыпаться по ночам. Подняла голову с его плеча, тихо промурлыкала с заплетающимся языком в ухо:  — Ты мне нравишься, очень нравишься, прямо до мурашек по коже и дрожи в коленях; я уже вторую неделю не могу уснуть. У тебя было такое? У меня впервые. Тристан останавливается и зависает, сливается с полусонными и чертыхающимися портретами на стенах, да и те — поживей. Лишь одаривает её своим профилем, как с монеты, рассеянным взглядом померкнувшего лета, словно она ему не признание в симпатии, а пулю в переносицу пустила. Он что-то ищет; также отчаянно смотрит, но не видит, лишь подмечает вино в темных глазах, а у неё столько незапятнанной надежды и нерастраченной любви (к нему) на запачканном чужими, потрескавшимися поцелуями лице. Ей нечего терять, «если рушить — так к хуям», она делает последнюю жалобную попытку, целует его. Темно-бордовый отпечаток собственных губ смеется над ней с его линии челюсти — Тристан увернулся. Сука-сука-сука, подумала она, сука-сука-какая-же-я-тупая-сука. Спрятала лицо в его линиях, когда единственное, чего хотелось — взять штопор и раскрошить себе руки, подохнуть где-нибудь и слечь подснежником, чтобы больше ничего и никогда не портить. Кусает щеки от обиды, слишком сильно хлопает ресницами, словно вот-вот поднимется, лишь бы не зарыдать прямо здесь, глядя на протоки его губ.  — Я тебе не нравлюсь, да? Прости, я просто думала, что все твои приходы, вся забота, она была… она была. — она надеется, что её тон не настолько жалок и ранен, чтобы он его почувствовал. Он долго смотрит на неё, спрятавшуюся от его взглядов, подбирает слова, решается (не всем же помирать с одного обрыва, дорогая); по результату ласково оставляет легкий поцелуй в темноволосую макушку.  — Дело не в этом, Ари. Ты сейчас не можешь отвечать за свои поступки, а завтра даже не вспомнишь. Я не хочу пользоваться твоим состоянием, понимаешь? Хорошо, отлично, шикарно, за-е-бись, но что она должна понимать, если единственное, что она четко понимала со всей трезвостью — это, чем бы оно ни было, не пройдет? Она пообещала себе, что завтра, уже полностью трезвая, признается вновь… …но вместо этого лишь приписала к стаканчику «Мы ведь все еще друзья, да?». Она ведь девочка с Титаника. Такие не всплывают ни по маю, ни по когда-либо. Время — час ночи. Секундный блеск загоревшегося экрана телефона. Птичий электронный щебет громом среди ночной тишины спальни уведомлял о новом сообщении. Ариэль нехотя провела по прохладной шелковой простыни в поисках телефона, сонно и раздраженно представляя, как написавший будет желать поцелуй прелестного дементора — нервозность переполняла её весь день словно бокал, заставляя злиться по-пустому, расходиться громкой истерикой на весь коридор от малейшего касания. Если это Снейк или Вольтури со своими шутками, Мерлином клянусь, повешу обоих за ноги на всю чертову ночь, пока вся кровь не… или лучше Круциатусом… Ресницы казались свинцовыми, сон набрасывался на веки, утяжеляя их пылью несбыточных надежд, собравшихся в одно громадное, самолюбивое «устала». 00:59 @tristanspcr: «спишь?» Она вздрогнула, как если бы кто-то закурил вдруг в форточку и ей стало прохладно; дуло ей не с возведенного больным разумом окна, с испорченных отношений. Они не общались с утра — она оправдательно притворилась рыбкой с пятиминутной памятью, он подыграл, но глотка-то наливалась чем-то горьким и желчным, пока она сияла улыбкой вежливой хозяйки с Беверли Хилс. Она вздыхает с обреченностью больного, принимая зацикленность на нем за диагноз, и тут уже не винить его глаза. Только себя. Для всех — да, для тебя — нет.

01:03 @arieleesgauthie: «нет, не спится.»

01:06 @tristanspcr: «я могу зайти к тебе?»

01:07 @arieleesgauthie: «да, конечно»

 — Что-то случилось? — в её голосе не скрытая обеспокоенность, она мечется и переживает, кусая нижнюю пухлую губу. Тристан приоткрывает рот, спутывает пальцы в темных кудрях, но молчит, как потерянный в чужом городе, не заходит и не движется; только потом, наконец, бросает на неё отчаянный взгляд, рассеяно её рассматривая. Ариэль в этот момент представлялась не привычным изображением с выгодным светом, будущей светской львицей с бокалом вина или забросанными на шею одного из однокурсников руками в громком хохоте; дрожащая в волнении и холоде, в ночной сорочке и небрежно завязанном легком халате сверх, и пряди были растрепанные, не закрученные в привычные кудри-змеи — в её сторону не было никакого выгодного света, но она показалась ему особенно очаровательной без всей карикатурной мишуры. Он, признаться, мало обращал внимание на взбалмошный избалованный образ вечерами в гостиной, его больше манил золотой оттенок глаз на солнце, нежный изгиб мягких губ и некая осторожность в перебрасываниях прядей на уроке тонкими пальцами. В конце концов, он ведь тоже не спал — у него под глазами-озерами располагались ей не замеченные по природной эгоцентричности фиолетовые мешки.  — Ты спала, да? — Тристан укоризненно качает головой и не сводит осуждающий взгляд. Ариэль лишь поводит плечиком — она потеряла свою совесть еще на пятом курсе (и свою, и вашу, и их тоже… она все совести потеряла).  — Возможно, — уклонилась от ответа, нахмурила брови и пропустила его в комнату, — Так зачем ты здесь? У Тристана взгляд заполнен безнадежности, словно он искал, тщательно искал другие выходы, но не смог их отыскать, как и не смог сдержаться, отказать себе, по итоге — дошел до исходной, одурманенный полночной красотой. Он припадает плечом к белоснежной стене; он с ней на искусных контрастах: черные джинсы, черная футболка, темные линии чернил, скользящие по коже — черный вороненок.  — Сам не знаю, — и сказать то нечего, не оправдаться, а у него всю челюсть жгло призраком её помады. — Что было вчера? Ариэль не ожидает выстрела. Она вдалбливалась взглядом в венозные разветвления на запястьях, голубую кровь, не смогла храбро поднять глаза и со снисходительной улыбкой той самой хорошей хозяйки с Беверли прогнать его, изобразив равнодушие, не успевала среагировать, придумать удовлетворяющий ответ не из разряда для вежливости, чтобы и его, и себя успокоить, утихомирить, и сдержать слетающее с избитых дрожью губ: — Я не буду говорить об этом. Он её сверлит взглядом темнеющих глаз; возвращаться в состояние неопределенности и бессонницы, вытекающей в её очертания на первой попадающейся салфетке карандашом, не хотелось совершенно.  — Хватит убегать, Ариэль. Что это было? Секундный порыв, каприз, алкоголь, мне хватит простого ответа… — Тристан не успевает договорить — она целует его нежно, не вежливо перебивает мысли и слова, а ему и все равно, он с ней уже на все; он перехватывает её, словно возвращает себе, как отнятое-утерянное сокровище, долгожданно выцеловывает и влюбляет в себя с отнятой у неё легкостью. Они уснули под утро; он до зернистого утреннего света проводил пальцы сквозь темные разбросанные-растрепанные локоны, прижимал её к себе, зацелованную и затертую, — ему казалось, что она вот-вот растворится, рассеится туманами поздней осени и уйдет, как только он проснется утром; она же крепко заснула впервые за долгое, очень долгое время. Ариэль понадобилось три месяца и одна распахнутая сентябрем дверь, чтобы найтись. Тристану понадобилась она, чтобы заснуть.