твоя cherie

…я всегда твердил, что судьба — игра, что зачем нам рыба, раз есть икра, что готический стиль победит, как школа, как способность торчать, избежав укола. я сижу у окна. за окном осина. я любил немногих. однако — сильно. и. бродской

Есть Оливия Венстон — порождение лесных нимф и тесных улочек Франции — солнечные поцелуи на фарфоровом личике, белье пахнет сушенными травами, душистой лавандой и цветочными духами от céline, глаза прищурены от света сквозь занавески во время лекций, когда разглядывает отражение в извечном желании быть совершенной; многие не любили её за стервозность и лицемерие, но восхищаться Оливией — признак хорошего тона. Есть картинно красивый Розье — парфюмированный мальчик, мальчик-вечеринка, его бы ультрафиолетом на признаки чужих забытых следов от поцелуев на плато ключиц; он полубожок, один из тех на центральном диване, потягивающих калифорнийский каберне совиньон за Диониса. Розье и Венстон, Венстон и Розье, независимая константа. Все ждут приглашения на их свадьбу с бахромой и бантиками с ноткой нетерпения и волнения, когда они вдруг громко расстаются на следующий день после Хэллоуина. Громко — для щебечущих сплетнями девиц с младших курсов, выразивших плаксивое «мерлин, какой же красивой парой они были, как теперь в любовь-то верить?..» в замызганных туалетах по всем этажам. У Розье и Олив же все прошло тихо для скандалистов их размахов — никаких истеричных криков и оскорблений, выпадов палочками, осколков на полу и порванных цепочек за сотни галлеонов со сопливыми «ты — моя амортенция». Готье к их окружности не касательная и уж точно не из разряда страдающих-туалетных, гордости побольше. Ей по большему счету плевать, что происходит рядом, у кого там вселенные вспышками-многомиллиониками взрываются в глазах секундой, у кого водоворотом мысли и сердце под подошву; пока Тристан выцеловывает ей хрупкие плечи, из головы исчезают отвратительные хоровые отклики слухов и отголоски чужой драмы. Подкашиваются ноги и сладко до дрожи, все обращается неясным, в глазах темнящим зябким туманом, так что расставание Оливии и Розье, отчужденность Мелиссы в обиде и потерявшие счет драки парней мельтешат долгими всполохами; впрочем, не занимают даже второе место важности. Оливия изменяла Розье с Лайтвудом на протяжении какого-то времени; все по итогу оказалось неожиданно простым — Оливия любила Лайтвуда, Лайтвуд любил Оливию, а Розье, похоже, остался не тем и не с чем. Не подходящим. Оставаться на стороне Олив тогда казалось с пустого правильным, несмотря на потерянные и осуждающие призрачные взгляды Мелиссы с парты Жаклин Лорен во время совместных лекций. Что-то было в ней, Мелиссе, не привычно совершенное, сошедшее с обложки глянца в розовых мехах, что-то хрупкое и душе выворачивающее, когда она куталась в мантию и обиженно выпячивала бледно-розовую губу; Ариэль все также предельно безучастно поднимает бровь на третий день занятий — мне как бы все равно, дорогая, но может объяснишь?  — Она встречалась в прошлом году с мудаком, который не смог удержать своего дружка при себе, но винит меня. Мол, «подумай, как он себя сейчас чувствует». — Оливия раздраженно всплескивает руками, но не отрывает возмущенный взгляд от разделывающего лаванду ножа; нож тихо пощелкивает по доске, клац, клац, клац. — Как он себя чувствует, как он себя чувствует… Мы встречались всего пару месяцев. Он не смог бы полюбить меня за это время, не успел бы, что за бред? Оливия остаточно брезгливо пожимает плечами и протирает металл, а Ариэль почему-то приковывается в мыслях за это «успел», не может прогнать с головы, хоть Империусом заколдуй; есть ли таймер у любви? какой промежуток времени нужно налюбить? Она упирается лбом в плечо Спенсера, представляя над их переплетением невидимые заветные числа, затравленно кусает губы, но молчит на его вопросы, не роняя (не) лишнего, волнуется по пустому; её прошибает беспомощностью — не налюбила, не налюбила. Она злилась на себя же, кусалась в ответ на его «все хорошо? что случилось, моя любовь?», металась, вместо того, чтобы поговорить, сжигала все, что строила она и иные, словно дети пух по весне украденными спичками, красивыми всполохами и моментально, неосознанно. Все находит развязку панической атакой в наспех найденном мужском туалете после вечеринки гриффиндорцев. Она почти не чувствует то, как сотрясается грудь в безмолвных рыданиях; чувствует костлявые пальцы панической атаки на собственной глотке, там, где были пальцы её забери-его-Аид жениха на помолвке, но лишь заглатывает воздуха в жадности больше, чем смогут переработать легкие. Протоки вен некрасиво набухаются над кожей, когда открывается дверь; она вздрагивает, безуспешно пытается скрыть свою жалкость за искусственной надменностью и подправкой помятого от ледяного поздней осенью пола платья, собрать вдруг бесконечные ноги к себе, но все вдруг какое-то ватное, словно расклеилась превратно и буквально и ей нужно собираться по частям, шаг за шагом, но боги старые и новые, как же она устала. В её голове не остается достаточного места ни для одной трезвой мысли, лишь прошибает дрожью от холода.  — Готье, ты как здесь? — Розье припадает к стене плечом. Он раздражает своим вечно совершенным видом даже после очередного огдена в три часа ночи, пока у Ариэль некрасиво растекается тушь и дрожат губы в обиде. Она устало кивает, даже пытается что-то ответить, но вновь разносится рыданиями, словно это не его бросили и изменяли, а её. Жалкое зрелище — и паническая атака после вечеринки, и незваное самопожирание. Он обреченно вздыхает и помогает встать за плечи, как данное. Щелкнула по сигарете, неаккуратно ссыпая пепел на его темную мантию дрожащими руками; они на астрономической башне, и там так высоко, что голова кружится без устали и звезды мерещатся, вальсируют, со смехом врываются в поле зрения и исчезают обратно. Даже захотелось проверить кровь на всякое, чем дементор не шутит? Она закрывает глаза, и ей опять кажется, что все вертится, кружится, и лишь она одна в статике, застряла во времени и месте.  — Выкладывай, — Розье выдыхает дым кольцами, заставляя приоткрыть глаза и словить каждое кольцо взглядом. Ариэль обхватывает сигарету алыми губами и одно из звезд взглядом в растерянной задумчивости — он же ведь не просто Розье, черт возьми, он Джошуа, но это почему-то вылетало из головы за «хей, Розье» в просьбах скатать трансфигурацию через класс или подать зачарованную фляжку с коньяком к кофе на завтраке, так, для настроения. Как же чертовски странно, что они начали общаться только после одновременной смены часового пояса; Ариэль помнит, что он всегда мельтешил где-то неподалеку, в коридорах и на пестрых вечеринках за соседним стулом у бара, но никогда не рядом. У него была своя компания из квиддичной команды, обвешанные блестящими звонкими медалями на гордо выпяченных грудях дети министерских папаш, а у неё были дети дизайнеров с платьев кутерье из гардеробной и селебрити с желтых газетных полос, Мальборо и мальборо; а из всех них ведь только и Вики Мальборо с Леоном были правда с ней, всегда, не когда хотелось, когда нужно было. Розье ведь еще не оправился; но ей то что, она ведь и сама еще не.  — До этого лета я почти ничего не чувствовала. После пятого курса что-то внутри вдруг изменилось, словно перевернулось вверх тормашками; как если бы где-то был переключатель, и клак! — выключились все переживания, все эмоции. Я была рядом, я все видела и понимала, но в тоже время не здесь, понимаешь? Как будто все проходило пеплом сквозь пальцы. И тогда я, конечно, начала беспокоиться и искать другие способы почувствовать, пожить. — она помотала головой, пряди упали её на лицо — ей не хотелось переживать ни атаки, ни прошлое по новой. (Джошуа) Розье с шотом огдена в руках понятливо поднял бровь.  — Наркотики?  — И сигареты, и бухло во всю печень, и травка… Это правда отвлекало на какое-то время, но ведь в этом-то и есть вся суть — время заканчивалось и мутная, тяжело ложащаяся на плечи усталость накатывала вновь, обволакивала, ограждала. Осенью вдруг произошел еще один клак; резко откатило спустя целый год и началось самое смешное — я начала все чувствовать в разы сильнее, словно мой разум в огне, решил поиздеваться надо мной и, Мерлин, какой же хуевой вышла шутка. Ночной ветер подхватил слова и растащил по башне. В нем можно было услышать многое, но самое важное читалось сразу — правы Старки, зима уже совсем близко. Ариэль закуталась еще сильнее в Розьевскую мантию и положила голову на его плечо.  — Пиздец.  — Пиздец, — согласилась Ариэль, закурив. Она долго не решается начать разговор, но бросив на Розье прищуренный взгляд с некой заботой, с напускной непринужденностью и не скрытой мягкостью спрашивает: — Как ты?  — Прекрасно, — Джошуа сдвигает изумрудно-серебристый галстук и со смехом указывает на обнаженные воротником глубокие пигментарные засосы на шее, будто они губами из него выгрызли вместе с душой все, что можно было.  — А на самом деле? Розье свесил голову, неполно вздохнул, словно впервые за долгое время пытался прислушаться к себе же — верхние позвонки под воротом рубашки оголились в тяжести мыслей.  — А на самом деле, — он громко прокашливается и прочищает пересохшее горло перед ответом, — нет. Он не смог бы полюбить меня за это время, не успел бы.  — Я не знаю, как это описать, но я думал, что она — та. Та самая, знаешь? Как что-то соулмейтовское или что-то другое из раздела любви на веки вечные и диснея. Как что-то обещанное и к чему ты сам не зная стремился всю жизнь, но ведь это греет сердце — знать, что нам что-то предназначено свыше, свой человек. Каждой твари по паре, да? — Джошуа взлохмачивает волосы и бледно смеется, и в голосе его слышится горесть полыни. — Ну, она оказалась тварью. Ариэль деланно бьет его под ребра в немом «она все еще моя подруга, мудила» и он усмехается, потирая место удара.  — Я так и думал, если честно. Словно что-то внутри подсказывало, что все они одинаковые, что не стоило даже пытаться, но я ведь видел ее особенной. — Розье вдруг обрывается, оставляя мысль в неопределенности, усредненности, и поворачивается; треплет ей волосы под капюшоном своей мантии и усмехается. — Так как это происходит?  — Что?  — Влюбленность? Когда человек и есть особенный. Она жмурится и в закрытых веках ей видится его любимый силуэт; он цепляется в каждую мысль небрежно, невозмутимый и непоколебимый, как вечное море в штормовое, несмотря на все её нечестные взмахи ресницами — «ну ради меня, солнце» — и ходящие ходуном желваки, нахальный и до раздражающего вежливый, задумчиво записывающий что-то в ночи, теплый и свой до смеха… а в его глазах пляшут блики, и она каждый раз чертыхается, вглядываясь в их искры.  — Это как торопиться куда-то всю жизнь, пропуская происходящее рядом и всю свою жизнь, словно перематывая кинопленку, а затем остановиться, перевести дыхание, и вдруг увидеть все… иначе. Попасть под отсроченный засухой приход первого дождя. Вспороть все швы прошлых привязанностей по линии позвоночника, чтобы зализать раны, вылечиться. Впервые оказаться к месту. Получить прощение, которое ты, конечно, не заслуживаешь, но все равно бережешь глубоко в артериях со знанием — я не могу проебаться в этот раз. Когда отпускаешь, несмотря на желание привязать к себе до жжения в глотке, а он возвращается, и ведь всегда мало, чертовски мало. Розье — Джошуа, парфюмированный мальчик — тихо хмыкнул куда-то ей над головой в ночной тишине, осязаемой, густой, выворачивающей наизнанку.  — Я даже не могу понять, ужасно это или прекрасно. 21:06 @tristanspcr: «как проходит вечеринка?» 23:21 @tristanspcr: «все хорошо?» 01:23 @tristanspcr: «перезвони, как прочитаешь. пожалуйста.» «я волнуюсь» «…и очень сильно люблю тебя» Думал ли он об этом — что станет с ними? Будут ли ему чужие стоны некрасивы, будут ли они казаться чужими до паранойи, словно под бедрами вырезано — не те, не те? Ариэль пытается приучить себя к мысли, что они и их маленькая история завершится к сочельнику её подвенечным платьем и сменой Готье на де Керф, что он найдет себе кого-нибудь подходящего, кто будет любить его правильно и верно, без вечных проебов и истерик, а она сожрет шесть фунтов над гробом, потому что не сможет видеть, как он заспанный тихо смеется с полуприкрытыми глазами на постели с кем-то другим, как он кого-то еще полюбит. А пока она проскальзывает тенью и раздевается в полной темноте его комнаты; тихо укрывает его в одеяло и свои объятия, не тревожа сон.