твоя cherie

Она иногда вспоминала лето. Память безразлично рисовала его туманной дробью перед глазами, смятое и затертое; оно отпечатывалось мерзко липнущей тканью сарафана к спине, удушливое, стоявшее в глотке костью. Лагерь Мерлина, расположенный на закрытом для магглов побережье, был отвратительно удачным поводом для известных и баснословно богатых родителей волшебников со всего света перекинуть с плеч чадо — и, конечно же, её мать не могла себе позволить пропустить настолько заманчиво отсвечивающую возможность избавиться от неё, словно даже те два жалких месяца, пока Ариэль была вне Шармбатонских вычурных стен, ей были чрезвычайно сверх. Ариэль от отца успела с приезда услышать только «как жаль, что ты опять уезжаешь» — да, жаль; она вдруг чувствует себя бегущей с мотеля на мотель. Мерлиновский Лагерь оказывает не похож на Багамы или Мальдивы, как обещала Жаклин, впихивая ей режущие глаз тропиками буклеты и чемоданы левиосой. Здания — типичные лагерные корпуса, вокруг никаких кокосовых пальм и гамаков, лишь квиддичное поле с сосново-хвойным лесом. Каменистый берег, остро пронзающий босые икры иглой проигрывателя. Причал. Господи, думает Ариэль, куда мать с легкостью перевела столько денег? Беатрис подправляет лямку дорожного рюкзака, регулирует длину; её волосы еще не были розовой меловой пастелью — идеально калифорнийские пляжные локоны словно зеркальной поверхностью отражали солнце, пускали блики танцевать. Ариэль задернула вверх черные Линдси Лоханские очки, скрывающие мешки-бездны с воспаленного похмелья, так, на всякий случай, и недовольно поджала губы.  — Все не так уж плохо. Чувствуешь запах океана? — Уилкс потянулась и размяла руки после часа езды с места порт-ключа — еще один минус, тонущий в нескончаемом списке других.  — И только чувствую, да, потому что со всех сторон только деревья-деревья-деревья, и нихрена с них не увидишь, слышишь? Них-ре-на. Трой, выложив сумки из багажника машины миссис Вольтури у въезда в лагерь, распихал руки по карманам джинсов (и где-то там жалобно хрустнула травка в полиэтилене).  — Похуй, пляшем. Ариэль даже обиделась немного тогда. Сухой закон Беатрис, вдруг взявшей по-волонтерски роль тушителя лавочки её вседозволенности, что, если уж быть совсем откровенной, даже её родителям было не-нужно-не-важно, со всей его жестокостью, оказывается, касался лишь её; она тогда не принимала собственной зависимости от градусного и полусладкого. Впрочем, недовыкрученная пробка на узком вожделенном горлышке и неглубокие порезы на руках от штопора на третий день не разрешили ей и дальше отрицать свой юношеский алкоголизм. Ей, наверно, стоило считать дни в их живописной глуши, тюремно подмечать мелом по стенке у кровати в комнате два на два, потому что они невообразимо складывались не в колоду, а в карту той же масти и числа. Вся смена вдруг превратилась в день сурка, огромное дежавю, а у неё даже не было ни капли выпить и промыть мозги — Беатрис оттирала её стакан цепким взглядом как наркоман в доках. И смешно, и досадно до прогрызенного стоматита. На седьмой день в спаренной от солнца кожи она заметила, что не помнит людей. Она это не жалуясь, так, запоздалая констатирование факта, всего лишь смешно получалось — пожимала одни и те же руки из круга элитных детей по второму кругу в приветствии (и не облизывала взглядом красные бокалы, мигающие сигналкой в темноте, нет, совсем нет), посещала одни и те же вечеринки французских сокурсников, снимала что-то дрожащими руками одинаковое в колесо инстаграм истории шести секундными зарядами. Принимала в чем-то участие, затасканная на пару с Ти энтузиазмом Беатрис, раздавала фальшивые цифры вместо своего номера на салфетках с клятвами позвонить при скрещенных пальцах, чьи-то бедра бессмысленно на пятнадцать минут, руки шарят, но все как-то неясно, заблюрено, мимо, и повторялось каждый день калейдоскопом. Музыка точила когти о стены. Друзья почти ласково скрывали от неё свои бокалы, втихаря закидывались шот за шотом в туалете, за что ей хотелось щелкнуть их по носу — глупо думать, что она с абстинентным не почуяла бы их за милю, как пятые духи шанель. Ломка блядски едко заметила на ухо — «все потому, что ты не пьешь, дорогая, возвращайся, в ы п е й». Она уходит на вечер восьмого дня к причалу. Не хочет открывать дверь новым событиям, людям, пустым обещаниям, ничего не значащим и за собой не ведущим; хочет свежего воздуха и петли. Жара, наверно. — Найдется прикурить? Ариэль в темноте рыщет по её лицу взглядом с прищуром. У неё волосы отдают пшеном, светятся даже в темноте, прозрачные глаза выковыривают из-под кожи душу по венам, и хочется спросить, знает ли она об этом. И имя красивое. Кара.  — Небесная? — Ариэль сминает носком бархатных шпилек камни в мутную воду. Ветер обнадеживающе трещит листьями кустов рядом и шезлонгами радиоприборным треском. Её передергивает от безысходного осознания — небо над их головами грозилось вылить на них тонны воды, а у неё не было и полметра ткани в шелковом платье. Зато баленсиага, ага.  — Да хоть аидная, если хочешь, — гром раскатывается над их маленьким каменистым берегом с её словами. Дождь приходит тараторкой; Кара, шепча под нос что-то вроде «да черт тебя подери», резко бросает сухую сигарету и лихо разворачивается узкой спиной. Готье съеживалась с холода, сошедшего вместе с ливнем, черепахой пыталась уменьшится и затянуться обратно. Она за ней, чуть позади, как отсроченный приход по непонятным ей самой причинам. Беседка, куда они забежали в отсутствии выбора и альтернатив, кажется совсем хлипкой, держащейся лишь на одном огромно магическом чуде и, наверно, их надежде, господи, не развались, пожалуйста; через крышу все равно проходят капли и бьют Ариэль по голым плечам, но она лишь стискивает зубы, чтобы перестать ими стучать (гордость затыкает рот и мозги, похоже), согревается покрепче сжатыми вокруг предплечий узкими ладонями. — Господи, да ты мокрая, как ведьма под окнами церкви в воскресный день. И ты считаешь это одеждой? — Кара пронизывает её одежду с поднятой бровью не хуже воды, но Ариэль стоит с гордой прямой осанкой из разряда балетных. Надо же — три года ходила на балет на первых курсах, а вытащила с занятий лишь то, как остаться гордой сучкой в неподходящих ситуациях. Кара, наверно, не теряла в детстве время на такую хрень и воспитание в себе огромного эго, потому что она-то и раздевается, снимая с себя потертую временем черную толстовку nasa. Ариэль смущенно убирает взгляд с её обнаженной слегка загорелой кожи, не пристыковываясь к открытым тонкой майкой лопаткам и ребрам, и с преувеличенной увлеченно рассматривает звезды на шмотье.  —…И чувствую я себя также. Спасибо. Она натянула толстовку, мелькнув на секунду перламутрово сверкающими каплями дождя локтями, и укуталась в неё, как в спасательный круг. Шёл дождь, мелкий, неприятный, дождь, как сырой песок с пирса в глаза. Они обменивались пасмурной безысходностью и некой кривой, неприкаянной тишиной.  — До ближайшего кампуса примерно пятнадцать минут ходьбы, плюс-минус пять, давай я попрошу кого-нибудь нас забрать? — Ариэль кусает нижнюю губу зубами в смятении и нетерпеливости; неуютно в их молчание, разрезаемом лишь дыханием, было настолько же, насколько уютной в мягкой и теплой ткани. Кара хмурит глаза по-смешно, и Ариэль замечает, как это мило, но почему-то не дает словам выйти наружу.  — Забрать? О, Мерлин, — она от осознания становится почти раздосадованной; этого незаметно, почти, но её глаза совсем сереют за секунды подобно пасмурному небу над головой — несложно было вспомнить то небольшое привилегированное количество детей, что гоняло на скутерах. — Ты одна из «этих», да? Пиздец, мне, наверно, стоило сразу догадаться — платье а-ля супермодель, бархатные туфли, локоны с рекламы лореаль.  — Ты имеешь что-то против? — впервые Готье поднимает глаза; у неё оленьи, Бэмби, кажутся совсем темными из-за ветра и некого вызова.  — Нет, если твои друзья заберут нас с этого промозглого холода и довезут до, скажем, бара? Только вот твои друзья не будут против меня? Все же, я не то чтобы из вашего круга круга, даже не примыкаю… — Кара пожимает плечами, вроде как и «на нет и суда нет», а вроде как и не оставишь её, эту небесами посланную (за все грехи, наверно).  — Если они хоть на мгновение скривят лицо или закатят глаза, то поздравь меня, я сегодня в настроении разочаровывать людей. По их странной парочке и в правду шарили глазами в следующие дни. Шепотки шли наперебой с косыми взглядами, будто бы им кости пытались до блеска обглодать, но Кара все равно приходила. Она обозначала своё присутствие громким хлопком двери или стуками тяжелых ботинок при соприкосновении с полом, вваливалась на стулья, вся ураганно шумная. Всегда в черной фирменной кожанке, переполненной значками словно земля тополиным пухом и лепестками душистой весной, она была нестабильной константой. А еще она была другой, по иному выкованная — не то чтобы золото или серебро, но твердая медь, все еще порода, и это отрезвляло похлеще холодного душа в лицо в похмелье. Не жеманничала, набивая цену в пустую, лишь для пресловутого эго, не носилась с размазанной на губах красной помадой вседозволенностью; словом, не являла собой ей подобную ходячую показуху. Каменистый пляж, хвойные кроны деревьев, паутиной переплетенные над головой, соль в волнах сквозь иглы пальцев. Причал, поросший зелёным, налитым мхом. И все же, несмотря на несвойственность друг другу, заканчивали идентично затертыми, затасканными. Трафаретно одинокими. Наверно, потому и сладились — Ариэль никогда не была совершенной достаточно, застревала на пороге с неоднозначной репутацией. Говорят, в кругу психов сходишь с ума быстрее… что же, с ними, неоднозначно репутаточными, черточку в черточку, можно потрепать имя не хуже хедлайнов желтой прессы нулевых. И все сам, с вышки, забив по колени гвоздями молотком до отклика с неокрепших девчачьих косточек. Они говорят обо всем на свете. Кара делится о том, что после смерти отца она держалась за квиддич, пока мать не переломала ей метлу на двое и не заплатила за то, чтобы её исключили из команды, якобы спорт занимает слишком много времени и отвлекает от учебы, но Каре всегда казалось, что отвлекает здесь она. Кара со смехом рассказывает немного о Кае Мартене, которого Ариэль знала лишь по приемам, закрытый и загадочным, но Кара говорит о том, что они весь год курили вместе дурь — он был у Кары первым парнем. Кара говорит, и у неё так мило ямочки проявляются при рассказах, что Ариэль не может перестать её слушать.  — Знаешь, о тебе шли всякие шепотки. Я их не слушала, конечно, но что-то да уловила, — Хэтфилд болтается ногами с причала, как металлическими шариками на нитках, сигарета сверкает огоньком в темноте у неё меж пальцев.  — И что говорят? — щелкает резинка на тонком запястье Ариэль. Раз, два, три, словно бешеная оса кусает и возвращается неровной траекторией. Чертова Беатрис, патрулирующую её алкоголизм, к дракклу и обратно, не сможет же без неё, загнется где-нибудь в канаве малоизвестного городка хер пойми какого округа. Лучше бы так за кузеном следила, красными глазами Троя дорогу просветить можно.  — Ничего такого, пустоцветы. Некоторые называют пустышкой, другие — надменной наркоманкой… наверно, видели красные глаза и дрожь.  — Сами попробовали бы без алкоголя в летнем лагере продержаться. Тем более, в таком, — обиженно цокает и оставляет резинку с покрасневшей кожей в покое. — А может быть, они и правы, со стороны видней.  — Ты не такая.  — А?  — Я про слухи, — уточняет, — ты не пустышка точно. Может и надменная, но не наркоманка. Шучу, шучу, не смотри так, пугаешь этим взглядом. Ты… классная. Не такая неприступная и невозмутимая, какой кажешься с первого взгляда, не воротишь нос, хоть и чересчур заносчивая. Ты редкий вид. С тобой хочется смеяться, с тобой хочется плакать, хочется говорить, но и молчание не в тягость, не знаю — странно, да? Ты удивляешь и завораживаешь, так что не дай никому себя потушить, стерва маленькая, — ветер разнес слова Кары по берегу. «Если не потушить, то я все сожгу», — хотелось ответить, но лишь подвинулась ближе, молчаливо обнимая и проникая в тепло её куртки, и в девчачьем порыве чмокнула куда-то в макушку.  — Ты старше всего на пару дней, не зазнавайся. Если мы заговорили о слухах, я спрошу у тебя кое-что, только не обижайся, ладно? Вчера в туалете я увидела дев… ох, давай буду коротко — люди разносят тут и там, что ты лесбиянка. Где-то вдали проносится с разрезающим спокойствие волн криком белесая чайка; Кара передергивается, то ли от внезапно на лагерь напавшего промозглого холода, то ли от темы. Прикуривает от небольшой свечке рядом, подносит к губам сигарету и медленно втягивается, собираясь с мыслями.  — Не люблю ярлыки. Я не лесбиянка, не бисексуальна, но и не гетеро. Не то чтобы я не определилась, просто люблю людей вне зависимости от их половой принадлежности. В каком-то смысле я гуманистка, хах, — помечает Хэтфилд, шутливо поднимает руки, — но можешь не волноваться, длинноногие темноволосые француженки не в моем вкусе. Ариэль закатила глаза и ударила её в бок, не сильно, но ощутимо.  — Нет, ты не так поняла. Я хотела спросить о другом. Как ты поняла, что тебе нравятся и девушки тоже?  — Ох, ма шери, — она произносит с сильнейшим акцентом, — знание само приходит. Она прислушалась к глухим прохладным стенам — дождь ведь льет и в правду как тогда, в прошлый раз, будто бы пытаясь залить простоявший веками крепким замок. Хотелось распахнуть со ставней окна, вобрать в грудь пряность ливня, но подземелья обращались в золотую безоконную клетку. Ариэль почувствовала на себе взгляд Тристана. Смутно-теплые, задумчивые, словно заискивающе глаза глядели в поисках чего-то, чего сами не знали, пока он перебирал струны горячо любимой гитары и что-то напивал из старых черно-белых фильмов — эти взгляды заставляли либо отвернуться и в усталости смежить веки, убаюканной его голосом, либо склонить несильно голову в сторону и залюбоваться им, невозмутимым в искусстве, своей природе. Он и на других так смотрел, когда глубоко пускал корни в звуки инструмента в руках, и Ариэль — несмотря на собственнически кричащее нечто в груди, ревущие и ноющее, пока ребра горели — лишь деланно принимала более расслабленный вид; он обычно после этого с тихим смешком целовал её в макушку темных волос и шептал что-то вроде «ты особенная и тебе все особенное, чертенок, и взгляды тоже в этом числе».  — Прелестная женщина, идущая по дороге, — слова текли мягким, тягучим медом; казалось, что их можно было бы попробовать на кончике языка по слогам, смежив веки, — прелестная женщина, одна из тех, с которой я хотел бы познакомиться; прелестная женщина, я не верю тебе, ты не реальна… Ариэль подвинулась ближе. Она лежала на покрывале и раскачивала ногой в воздухе; его нагло взятая без спроса футболка с какой-то старой группой задралась до самых бёдер, и были видны очертания полупрозрачного сердца размером с кольцо; Готье сделала её под впечатлением от татуировок Спенсера, так, на пробу, рисунок и то выбрала небрежно и бездумно уже в тату-салоне в Хогсмиде. Длинные пальцы последний раз прикоснулись к струнам, завершая последним аккордом роя орбинсона. Тристан со вздохом отложил гитару в сторону и несколько раз прошелся ладонью по её волосам, гладя голову и стараясь не смотреть на её оголенную кожу дольше дозволенного собственными принципами, но что поделать, если она всегда была такой вызывающе красивой? Её внешне не свойственная ей меланхоличная задумчивость. На гране с любопытством, она застревает в висках и заставляет пробудиться странным порывом.  — Трис?  — Да, русалочка?  — Изменилось бы твое отношение ко мне, если бы я была, скажем, бисексуальной? Тристан поперхнулся. Если бы он матерился хоть в половину также сильно, как его девушка-сапожник, он бы, скорее всего, прошептал что-то вроде «невъебаться как к месту» и ударил себя ладонью по лицу со смачным звуком. С ней не только материться, с ней и петлю себе самому сшить, примерить можно, так что он еще хорошо держится.  — А ты разве не…?  — Нет, конечно, выдумщик. С чего такие выводы вообще? Я когда-то показывала хоть как-то, что меня привлекают девушки или, не знаю, что я их?.. — она промолчала, — Мерлин милостивый, пошел ты, Спенсер.  — Прости, русалочка, сглупил, бывает, — Тристан в примирительном жесте поднял руки, а затем попытался поймать её ладони и запечатлеть на них поцелуй в извинении, но Готье импульсивно оттолкнула его ладони. Она уже приподнялась, чтобы встать и уйти разъярённой фурией, гневно так, с искрами и волосами в дыбу, красиво хлопнув дверью со всей врожденной драматичностью, но он поймал её за ноги и усадил себе на колени, и в этом чувствовалось — так не уйдешь, актриса маленькая. Она все еще противилась, смешно морщась.  — Не обижайся, Ариэль, я же люблю тебя, — он щелкнул её по носу и прижал к себе, успокаивая. — Как бы я отреагировал? Никак, наверно, для меня это не имеет смысла. Будь ты даже инопланетянкой, честно.  — Хорошо, — Ариэль прикусила губу, кивая, словно беря на заметку.  — Хорошо, — он повторил ей эхом, а затем в некой задумчивости пробежался пальцами по её бедру, в необходимости найти место рукам вырисовывая какой-то необычный узор, лишь одному ему известный. — А чтобы ты делала, если бы оказалось, что я би? Как бы повела себя? Потолок не белый, сероватый, хоть и ничем не примечательный, но она приковала к нему взгляд в молчании. Она все же отвечает, пусть не сразу, «с раздумьем», пусть «в натяг».  — Не знаю, — она проговорила честно, — наверно, никак? То есть, какая разница, нравятся тебе девушки или парни, если на первом месте все равно я, если любишь ты все равно именно меня, а не их, так ведь? — деланно беззаботно пожала плечиком — мол, любуйся, мне правда все равно.  — Отлично, — он молчит недолго; решается продолжить лишь после недолгого молчания, будто бы выигранная минута, — потому что я би. Есть его взгляд, пронизывающий лицо, губы, словно в попытках предвидеть слова по их движениям. Есть её тараторящие ресницы, выворачивающие пыль рядом в переваривании происходящего — ее не учили, что делать во взаимоотношениях с людьми, что сказать правильного, чтобы слово пошло как по образцу для утешения, как реагировать должно.  — …Хорошо. Какое-то нехорошее хорошо. Нервное, соскользнувшее с обведенных губ. Неподходящее.  — Хорошо — что означает это хорошо? — смотрит ей в переносицу с напором в стаю мчащихся гипогрифов, подняв бронь.  — Что я не отказываюсь от своих слов. Есть его пальцы, длинные, музыкантские, на них словно мелодии уже записаны нотами, поднимающие футболку за край, останавливающие законно путь на бедрах. Есть её губы, красно-кричащие знаком стоп, целующие шею и оставляющие собственнические следы, им прочитанные, с запечатанными словами — «я остаюсь». И почему никто никогда ей не говорил, что «я остаюсь» чересчур ответственные заявление для человека, в семнадцать себя еще не нашедшего, в толпе незнакомых масок жизненного маскарада не узнавшего? Человека, всегда убегающего? Каблуки бешено стучали по полу, едва не зацепляясь за подол пышного платья с тонким шлейфом; она шла до опасного быстро и лишь чудом не осела на пол, обернувшись на отвлекающие оклики сзади. Гневно хлопает дверь, едва не слетая с плетей. Она закрыла замок и импульсивно кинула ключи на смятые простыни нетронутой кровати, хранящие нотки излюбленного флакона номера пять. Она слышит, как он стучит по дереву, как присаживается на пол у двери и пытается отдышаться. Его парфюм, которым она сама его попрыскала в смешливой битве перед вечеринкой по случаю дня рождения кого-то из слизеринцев этим вечером.  — Ариэль, что случилось? Почему ты не можешь просто ответить? Зачем убегать? Стой… ты заревновала? Его голос обманчиво обволакивал её, но она слишком сильно злилась, от ярости чуть ли не до крови кусая губы и щеки, чтобы ответить.  — Ты же сама говорила пару дней назад, что тебе нет разницы на других, помнишь? Молчание режет сердце и отношения, подобно ножницам по тонким, почти хрустальным нитям, связующим их. Готье присаживается с обратной стороны. Спина прямой осанкой соприкасается с холодными досками, пока она в безысходности прячет лицо в коленях.  — Я помню, но, драккл дери, я… я просто ничего не понимаю, окей? Я не понимаю ни тебя, ни себя саму.