твоя cherie

Когда к ней подходит Мелисса, Шотландия вдыхает полной грудью февраль. В тот день был мокрый снег: хрупкие, сдуваемые ветром снежинки, они не долетали до прохладной, твердой земли и оседали на одежде и скамейках. Дым красиво вьется меж снежинок, бессердечно снося их на пол пути. Зелень уже начала просачиваться сквозь тонкий серый лед и окурки грязного снега, но до полноценной весны было либо пару недель, либо пару часов полета. Ариэль курит во внутреннем дворе школы, скрытом от преподавателей. Она всегда так курит: по-блядски красиво, хоть и неосознанно, как в фильмах нуар пятидесятых, фемме фатал, либо с огорченным взглядом трагично широко распахнутых глаз, подведенных тушью до того, что они светятся на побледневшем лице драгоценными бриллиантами на кольцах, либо с остервенелым видом, смотря надменно без какой либо причины для высокого самомнения.  — Зря ты так сильно уложила его по стенке. У него будет плечо болеть еще пару дней даже с заживляющей мазью, — Кара покачала головой, откусывая свиснутое со столовой яблоко с громким хрустом — если честно, Ариэль никогда не видела, чтобы Кара нормально и полноценно питалась: это были либо перекусы в сворованное время, либо огромные бургеры в Хогсмиде. Яблоко на фоне ее губ и снега было кроваво-красным, точно отравленное.  — Я случайно. — Ариэль легкомысленно повела плечом. — Разве не в этом ли цель дуэльного клуба — тренироваться в полную силу, хорошо размяться?  — Ты специально это сделала, Ариэль, не ври — ты же знала, что он уступит право начать первой. Он всегда тебе уступал. Дым срывается с бордово-красных, и Ариэль вскидывает голову вверх, разглядывая серое небо. Черт бы побрал эту Великобританию — здесь никогда не было солнца, лишь бесцветный ритм пессимистичного неба и промозглый холод. В феврале было холодно без шарфа и холодно без любви.  — И что, теперь ты тоже на стороне бедного и несчастного Спенсера?  — Фу, за кого ты меня принимаешь? — Кара остановилась на секунду, засунула яблоко в рот, держа его зубами, и собрала песчаные волосы резинкой наверх. Взгляду Готье открылись родинки на ее шее: случайные темные точки, они заполняли молочную кожу, как брызги краски на холсте. — Просто… Тебе станет легче, если ты это признаешь. Ариэль закатила глаза. Почему все всегда знали, как ей будет легче? Что плохого в побеге от проблем? Блондинистые волосы под розовым беретом на фоне снега золотые, совсем не белые. Мелисса мозгами взрослее Ариэль на пару лет: она понимает, в этой обиде нет ничего сверхъестественного, чтобы ее не простить, но и нет ничего стоящего, чтобы ею рушить дружбу; так что она ждет и смотрит без обиды, все также ясно кристальными глазами. Ариэль прохладно улыбается, здороваясь:  — Что-то случилось, Мелисса? — протягивает ее имя слишком долго для приличного, словно растягивает с удовольствием; на деле лишь надеется, что годы игры в театре при Шармбатоне прошли не напрасно, и ее голос сквозит холодом сквозняка, а не жалостливым самолюбием — эгоистично хочет причинить ей хоть немного боли, вместо этого ранит лишь саму себя, и ее это злит. Они не общались два месяца. Черт, как же это было долго. Раньше они начинали утра вместе, за ароматным кофе и сплетнями в Большом зале или в Хогсмиде на выходных, заканчивали дни шумными гламурными вечеринками или совместным просмотром Секса в Большом Городе. Теперь Готье избегала ее, и это было чертовски легко, когда знаешь ее привычки от и до: когда она уходит в библиотеку написать эссе по трансфигурации, сколько ей уходит на то, чтобы сделать макияж к ужину, какая парта у Флитвика на паре ее любимая. Обходила их любимые места, не упоминала среди общих друзей; если и встречала в коридоре, то отводила взгляд, словно и не замечала, и лишь после оборачивалась, чтобы провести взглядом тонкую спину. Не отвечала на встревоженные вопросы Беатрис, лишь переводила тему и отшучивалась. Будто бы и не знала ее вовсе, снова вернулись в состоянии чужих людей. Сначала она игнорировала ее, потому что ей нужно было время, но в ее песчаных часах закончился песок, а она все еще чувствовала себя слишком уязвимой и уязвленной; нужно было заговорить с ней самой и трезво, по взрослому, обсудить то, что происходило в Рождество, но это означало а) разворошить болезненные воспоминания и б) встретиться лицом к лицу, чтобы открыть чувства — черт, почему все так любят это делать? Вскрывать изнанку своего сердца не осторожным хирургическим ножом, а больно, небрежно, страшно, открываться, доверять, говорить о важном неимоверно сложно, куда легче вспороть привязанность по позвоночнику, поставить точку, не расставив правильно запятые. О чем тут говорить? Мне было больно? Легче барахтаться в неведении. Мелисса ведь и сама знала, как легко Ариэль вычеркивает людей из своей жизни. Просто никогда не думала, что будет следующей. Мелисса не шевельнулась, ни единый мускул в ее лице не дрогнул — она всегда была сильнее.  — Кара, привет, — она улыбнулась ей, вроде искренне, хоть и несмело. — Ариэль, тебя зовет Макгонагалл. Четыре простых слова. Ариэль не расстроилась, скорее даже облегченно вздохнула на отсутствие разборок. Она отдавала себе смутный отчет — поступай Мелисса с ней так, как она поступает с ней прямо сейчас, она бы послала себя через лестничные ступени на девять этажей вниз, так что Максвелл неплохо держится.  — Привет, Максвелл, — Кара в ответ улыбнулась ей, также чувствуя напряжение между ними и пытаясь разгладить острые углы плавностью; осязаемое, оно натянулось, как струна, слишком тонко, легко порвать неосторожным движением. Незаинтересованный кивок:  — Окей. И все? После всего этого говоришь «Окей»? Ну ты и сука, конечно, Готье. И почему они все еще волнуются за тебя? Мелисса кивнула также, о чем-то задумавшись — хоронила их дружбу на стезе старых привязанностей и глупых ошибок. Она отвела взгляд, подправила розовое пальто и развернулась, чтобы уйти, но Ариэль остановила ее:  — Мелисса… Голубые глаза девушки вспыхивают, но ей (пока что) нечего сказать. Это как давать обманную надежду — еще хуже, чем молчать.  — Спасибо. Что-то легкое, нескладное, слишком тихое, вроде «да, конечно». Она поворачивается медленно, немного расстроенная и слегка одинокая, и у Ариэль разбивается от этого сердце, но она заправляется в свое черное пальто и гордость потуже. Хуже расставаний с парнями только расставание с лучшими друзьями.  — Схожу проведать каргу, — Ариэль отстраняется от стены. — Если это из-за того пив-понга с летающими шарами, я сразу вас сдам.  — Хей, это была идея Беатрис! — Кара возмущенно нахмурилась, со всплеском эмоций выронив яблоко, и даже рефлексы бывшего игрока в квиддич не смогли помочь ей его спасти. — Совершенно нечестно! Ариэль посылает ей воздушный поцелуй на прощание. — Присядьте, пожалуйста. Блюдца в руках Макгонагалл звенят, соприкасаясь со столом. Она не знает, куда деть руки — отстраняет их от фарфорового сервиза, ставит на стол, собирает на коленях, скрещивая пальцы. Кусает свои старые, морщинистые губы. Ариэль понимает слишком быстро: речь пойдет не об очередном наказании. Макгонагалл выставляет руки все же вперед и берет ладони Готье, молодые и бархатные, в свои, крепко сжимая в поддержке.  — Мне очень жаль быть тем, кто сообщит вам такое ужасное известие, но ваши родители прошлой ночью скончались. Я соболезную вашей утрате. Вы можете оставаться в Хогвартсе столько, сколько вам потребуется — это ваш второй дом. Ваш брат должен будет прибыть завтра. Ариэль ломается до конца. Это было слишком неожиданно. Она накидывается так, что почти не стоит на ногах и вот-вот готова вырвать прямо в коридоре, опорочив сморщенные древние стены знаменитого и величественного замка. Алкоголь, травка, алкоголь по большей мере — все, что может помочь избежать реальность. В любой момент ее может поймать декан и отвести к директору, тогда ее бы ждало отчисление и она сильно сожалела бы об этом, но сейчас Ариэль дошла до того дна, где ей плевать на все, что происходит с ее жизнью. Она не успевает осознать то, как ноги сами привели ее к закрытой двери. Эту дверь она знает наизусть, каждую трещину и прорезь в дереве сможет восстановить по памяти; сколько раз, опьяненная счастьем и обжигающими поцелуями на шее и ключицах, она ударилась о нее боком, опиралась на нее спиной в сладкой слабости в ногах. Наверно, все циклично, раз из всех мест во всем мире подсознание ее поманило именно сюда, откуда все и началось; тогда она стояла такая же пьяная, с заплетающимся языком и нескладными мыслями, сейчас в ней больше горя, но не ума. Ариэль стучится в дверь, сначала тихо и методично костяшками пальцев, после — ладонью, без конца, заставляя слизеринцев с интересом приоткрыть двери своих спален. Одиннадцать вечера. Она знает, какие сплетни будут у всех на слуху завтра, и ей совершенно плевать. Дверь со звонким щелчком открывается. Из нее выглядывает девушка; она симпатичная, со светлыми растрепанными прядями и серыми живыми глазами. Это неожиданно, но Готье пьяная настолько, что не обращает на нее внимание, держа лицо.  — Да? Оу, — блондинка замечает ее и кусает пухлую губу. Ариэль вспоминает ее имя — Алексия Дрейк с рейвенкло — и смотрит на нее оценивающе, наклонив голову в сторону. — Привет, Ариэль. Трис, там… тебя, сам посмотри. Оценивающий взгляд Ариэль бросает скорее из привычки, чем из ревности: рванные на коленях джинсы-клеш с ретро вставками, винтажная обувь с острым носком, пляжные волны девочки-калифорнии. Персиковая помада на губах, нанесена небрежно, но не размазалась — значит, ничего не было; может, пока что не было, и она им помешала (какая тебе разница, дорогая?). Ты поэтому ее выбрал? Потому что в ней совершенно нет меня? Чтобы в поцелуях не шептать мое имя, обхватывая такие же тонкие запястья и плечи? Чтобы в ее силуэте не видеть отражение меня и не нашептывать мое имя ей в ухо, как молитву? Тристан изумленно останавливается в дверном проеме.  — Я пойду, пожалуй… Потом спишемся. Пока, Ариэль, — Лекс неловко улыбается на прощание и уходит, оставляя их одних. Ариэль провожает ее взглядом и издевательски хмыкает, не сдерживаясь — язык и мозги совершенно потеряли связь:  — Она миленькая.  Это уже не твое дело, с кем он ебется. Или не ебется. Тристану надо бы ее одернуть этим, поставить на место, не потакая ее капризным издевательствам в стиле эпатажной богатой избалованной девчонки — как всю соль черного моря на рану, и это после всего, что между ними, было — но в нем слишком много приученных аристократическими родителями манер или любви к ней; к сожалению, ничего из этого не приведет его к хорошему.  — Ариэль? — Он не обращает внимание на ее язвительность, смотрит в замешательстве, опешив, словно увидел перед собой призрака. Ей кажется на секунду, что он вытянет руку и дотронется до нее — только лишь для того, чтобы узнать, реальная ли она или плод воспаленного воображения.  — Нет, Эстер, — она закатила глаза, дразня его. Прошло пару секунд перед тем, как он прокашлялся, прочищая сухое горло, и прикусил нижнюю губу. Он не мог перестать разглядывать ее, как человек, заморенной сухотой и жаждущий воды — бегло, с придыханием, жадно. Наконец, он посмотрел ей прямо в глаза и просто спросил: — Зачем ты пришла? Зачем ты пришла? Она сама не знает. Она уже открыла рот, готовая продолжить ядовито насмехаться над ним и дальше, но его вид заставил ее содрогнуться и застыть. Ее выражение лица меняется; из насмешливой снисходительной усмешка перетекает в поджатые пухлые губы с поднятыми уголками, глаза сияют обманчивым блеском. Она прислоняется к двери телом, очаровательно смотря на него и хлопая ресницами.  — Соскучилась, — произносит сладостным шепотом в его ухо. Ее мертвецки прохладные руки обхватывают его теплую шею, ложатся так идеально, словно идеально подходили к нему. Она умела так делать — внедрять в голову опьянящие мысли о том, что ее тело — совершенное, по кошачьему грациозное и изящное тело, хрупкое в его руках — было создано для его и лишь для него, как и вся ее любовь. — Разве ты не соскучился по мне? Тристан завороженно следит за ее движениями, как очарованно следит ребенок за магией; его глаза жадно рассматривают каждую ее черту, словно пытаются восполнить все то проебанное время, что он не видел ее, и ему не хватало до тошноты и сжатого от тоски сердца. Все еще не может поверить, что она здесь — реальная, настоящая, хочешь — дотронься, хочешь — проведи по каждому изгибу ее тела губами и подушечками пальцев. Девушка-мечта. Возьми. Люби ее опять, целиком и полностью, так всепоглощающе, что станет больно и уже не нужен будет воздух в легких; она заменит его также легко, как и весь мир. Люби так, чтобы она больше не смогла покинуть тебя, оставив одного. «Все наладится» — шепчут ее глаза, полные игривой нежности. «Я налажусь, исправлюсь, разглажу свои ошибки» — кричат ее ладони, ласковые, мягкие. Тристан хочет ей верить от и до, он в миллиметрах от того, чтобы отдаться на откуп ее молчаливым полночным обещанием, но натыкается на неестественно большие и темные, наливающими глаза доверху зрачки, и мигом ощетинивается. Его взгляд суровеет и обретает печальный мрак, брови — поднимаются, он убирает ее руки со своей шеи, как ошпаренный.  — Ты под кайфом? Девушка-мечта оборачивается кошмаром. Она не поводит даже бровью, равнодушно отвечая:  — Да. И что? Спенсер хмурится, тонкая линия ложится на его лбу. В нем слишком много принципов и морали, это перевешивает все желания и мечты, всегда правильно поступающий Капитан Америка — это было очаровательно, но иногда и вымораживало, ведь при таком раскладе она Тони Старк, берущий всегда то, что он хочет.  — Уйди. Пожалуйста. Я не смогу так. Ариэль обходит его и полуложится на его кровать, упираясь в нее локтями и вдыхая знакомый аромат — немного терпко, как корица, но что-то теплое, напоминающее зажжённый камин в полном любви дома. Она неосознанно улыбается от знакомого ощущения — сколько раз она вдыхала это перед тем, как провалиться в сон — но Тристан воспринимают ее улыбку с настороженностью. Он следит за ней, как за хищником, что готов напасть в любой момент.  — Переспи со мной. Она не просит, командует, забирает свое — все, что хочет, что сможет выжать с него. Что? Он смотрит на неё, не веря своим ушам. Тонкие пальцы расстегивают платье, золотой шелк падает с ее ладоней, не найдя опоры. Она перед ним обнаженная, желанная, скучавшая. Полунедовольно, полуласково зазывает его, кусая губы. Черт, почему он еще не под ней? Ариэль скрещивает руки на острых коленях и наклоняется вперед, бархатно смотря ему прямо в глаза; ее кожа отливает жемчугом, она — ангел. Даже тогда, когда хочет ранить его.  — Не сможешь ты, я уйду к другому, — полувесело произносит она, задорно смеясь. — Ты думаешь, когда я выйду отсюда, я не смогу найти, с кем переспать? Этой ночью, следующей, после нее? Я переспала на Рождество с Персефонсоном, на Новый Год со Снейком, на каникулах с парнем из отеля. Тристан зажимает челюсти покрепче, держа себя в руках. Это сложно, не думать о ней, извивающейся в чужих сильных руках и простынях. Это больно, физически, до пересохшего горла. Она может врать. А может и не врать — когда она была злой и страдала, она делала глупые, сумасбродные вещи, то ли наказывая себя, то ли пытаясь что-то доказать ему. Он переводит дыхание, ему мало, мало с ней воздуха, видеть ее такой — и удовольствие, и наказание, ведь он знает, что никогда не прикоснется к ней, пока она в таком состоянии.  — И все же ты здесь. Констранция факта. Она здесь, но, похоже, головой где-то в небесах. Ариэль недовольно хмурится:  — Я же сказала. Потому что я… Наклоняется еще ближе, слишком близко — он чувствует ее парфюм на каждой части ее открытой кожи, пряное дыхание, как поднимается и опускается грудь, на которую он не опускал взгляда, как быстро стучит ее сердце. Он не ожидает того, что она потянет его на себя, резким движением сжимая шею, и успевает лишь выставить две руки меж ее плеч, чтобы не упасть на нее. Ее сердце стучит быстро, молниями отбивая бешеный ритм, и он понимает — сейчас она не соврет. -…я люблю тебя. Он останавливается. Смотрит ей в глаза впервые за два месяца, изучает что-то в ее лице, как ей кажется, на деле лишь вспоминает черты правильного, любимого лица, по которому успел изнуриться за прошедшие дни и сойти с ума. Он знает, что должен отстраниться, но не может отказать себе в том, чтобы украсть себе пару секунд — вспомнить ее, хотя и знает на подкорке сознания, что от этого оставить ее будет еще больнее… И отстраняется. Она смотрит на него непонимающе и возмущенно, когда тепло чужого тела исчезает.  — Я тоже тебя люблю. Все еще. Поэтому — уходи. Ариэль яростно кивает головой, шипя на него:  — Нет, ты не можешь оставить меня так просто. Она пытается ухватиться за него ладонями, пальцами поймать его плечи, шею, щеки, волосы, но Спенсер отстраняется от нее и ее касаний, как от жужжащей надоедливой пчелы.  — Пожалуйста, приди трезвая, если еще захочешь. Мы спокойно поговорим. Я не могу говорить с тобой пока ты… — укуренная, пьяная в хлам, ядовитая, не моя. — …в таком состоянии.  — Просто переспи со мной. Одна ночь, чего тебе это стоит? Давай сделаем это. Потрахаемся и разойдемся, мы же делали это сотни, тысячи раз…  — Не больше пяти.  — А каждый раз чувствовалось, как в тысячный. Давай же, возьми меня, к драккловой матери, или ты уже меня не хочешь? Твой единственный шанс на то, чтобы я тебя простила. Разве я на всю жизнь не стою одной этой ночи?  — Ариэль, прекрати так говорить, что ты несешь? Ты протрезвеешь и передумаешь, пожалуйста, успокойся.  — Может быть, но сейчас я хочу, чтобы ты переспал со мной. Мне нужно это, понимаешь? — Наверно, она должна была остановиться, но вместо этого схватила его палочку с заднего кармана джинс. — Или ты хочешь, чтобы я опять надрала тебе задницу, как сегодня утром? Палочка в руках у бешеной ведьмы не обещает ни черта хорошего, но Тристан внезапно останавливается и поднимает руки в сторону, его зеленые глаза блестят в приглушенном свете:  — Давай же. Надери. Бей, огрызайся, прыскайся — все, что поможет тебе выпустить пар, я готов. потому что ей не изрезать то, что глубже прорезей царапин, она может растерзать его кожу, содрать ее, раздробить кости, она может у б и т ь его — но не сможет причинить боль сильнее, чем ту, с которой он жил с января.  — Рецидо! В тишине отчетливо слышится резкий хлыст в воздухе и юношевский вскрик. На бледной скуле Тристана проступает кровоточащий порез. Кровь пока еще не идет, но он садится на пол, морщится и шипит, прикладывая руку к щеке. Ариэль смотрела то на него, то на свои руки в испуге — ей было страшно из-за того, на что были эти самые нежные ладони способны. Что ты делаешь, Ариэль? Чего ты добилась? Ее тело трясет, она истошно всхлипывает. Она видит на стуле повешенную клетчатую рубашку и натягивает ее на голое тело перед тем, как сесть рядом с ним и наклониться к его лицу. Тристан смотрит на нее все также без злости, лишь с настороженностью и поджатыми губами. Как он может после всего этого подпускать ее к себе? Это глупо, совершенно по идиотски. Краем рубашки она проводит по его ране, впитывая и размазывая кровь, а затем пальцами гладит его скулы, щеки, подбородок, словно пытаясь исправить то, что творила в прошедшее время.  — Прости, пожалуйста. Мне так жаль, мне так… — она заикается, кусая ладонь, чтобы не расплакаться. Ариэль целует его возле раны, обнимает крепко: — Жаль… Я не хотела… Или хотела, но не так, я не знаю, что на меня нашло… У него есть лишь пара секунд решить, что с ней делать. Как палач, он нависает над ней, решая ее судьбу за кроткие секунды. И он выбирает ее. Всегда выбирал, как бы глупо, самоотверженно бы это не было; вопреки ее эгоизму и сумасшествию, вопреки рассудку. Тристан раскрывает руки, прижимая ее к себе в объятия. Он шепчет ей ласково, тихо:  — Тише, тише. Иди сюда. Ариэль послушно идет к нему в объятия, не в силах сдержать уже непрекращающиеся рыдания. Как будто так всегда было — он и она в одних объятиях. Ее трясет, как в лихорадке, она лишь плачет и утыкается ему в шею. Тристан крепко прижимает ее к себе и раскачивается вперед назад, убаюкивая и успокаивая, как ребёнка, она в его руках такая же крошечная и защищённая от всего мира коконом его рук. Возвращаться к нему всегда было также, как возвращаться домой, она чувствовало это ощущением смутным золотом — но у неё не было никогда дома, чтобы она понимала его важность до конца. Идти к нему было неправильно, безрассудно, бессмысленно, но сердце само притащило ее залечивать раны к нему тогда, когда она находилась в самой низкой точке своей жизни. Она истосковалась по нему, изломала себя в этой точке и любви, что пыталась вытравить случайными любовниками, вечеринками, одиночеством, таблетками. В его объятиях можно не притворяться сильной, непоколебимой, что не взять и пулей — выстрели в нее, щелкни заведенным курком, пройдись сквозь сердце навылет медью, оставляя ртутный ядовитый след, она и не подаст виду, лишь высокомерно хмыкнет. А сейчас она не могла перестать рыдать, будто бы через слезы из ее глаз выходила ее душа, неспокойная, раненная, потерянная, пренебрегаемая. Ариэль знала, что он любит ее. Она всегда знала: любят ее только ночью, любят не взаправду, любят пьяными, когда хочется о ком-то мечтать и присылать-стирать сообщения. Любят как девочку-праздник, что зажжет им вечеринку весельем и заразительным звонким смехом, любят как недосягаемую мечту с бесконечными ногами и тонкой шеей, любят за то, что как бы она не раскрывала ноги и не подставляла шею и плечи для засосов, она никогда не раскроет сердце, не перезвонит на следующий день, не будет молить у двери о любви на коленях взахлеб. Любят ее образ современной изысканной Кейт Мосс, любят ее красные губы в ленте историй в инстаграме, показушно совершенную жизнь и белые зубы, короткие платья верчасе и кружевное нижнее белье викториас сикрет. Они все любят любить ее, это модно, признак хорошего тона и стиля, любят повторять «люблю», и никто из них на самом деле не любит ее. И она научилась любить также в ответ, растерянно, скомкано, с обесценивавшимися словами и пустыми признаниями, пожатыми плечами и потерянным взглядом, никогда не веря на все полностью. Раньше она никогда не говорила «я люблю тебя» честно по отношению к себе. Даже родителям (а теперь и некому). В ее любовь не поверит ни один верующий, и она сама не верит. А он верит прямо на свою погибель. Всю оставшуюся ночь до утра она ворочается до утра, шепча извинения, обращенные не к нему, и рыдает взахлеб, но не может выговорить ничего связного, и слезы ее горькие, как листья полыни. Он растерянно гладил ее по затылку, целовал и перебирал волосы, прижимая к себе, до конца не зная, что с ней происходит, но понимая каким-то чувством: случилось что-то ужасное. Она не может об этом сказать, задыхается в поиске слов, но замолкает на середине, лишь продолжая тихо терзать себя, увядая на его глазах. Он узнает об этом завтра, через приглашения на похороны для каждого члена семьи. Мятая, расхристанная, с подведенными глазами, промозоленными в скользкую красноту, Ариэль стояла на похоронах, почти навалившись на брата. Их окружало облако удушающе-сладкого медового аромата цветов; они были повсюду, хризантемы, розы, пионы, гиацинты. Словно родителей собирались похоронить не под землей, а среди цветов. На похоронах было слишком много людей: француженки-сестры отца и их дети были самыми близкими, чистокровные друзья семьи, Снейки, Максвеллы, Моррисы, Денев со стороны бабушки Розали. Беатрис была здесь, как особенный гость и поддержка; она вертелась рядом, все время спрашивая, нужно ли ей что-то, все ли хорошо, и Ариэль молча кивала. Большинство французы, менее — англичане, бизнес партнеры отца. Все они ходили из стороны в сторону, неприкаянные, словно призраками были они, и только и говорили, что слова соболезнования. Ариэль не знала имена большинства и лишь бесцветно благодарно кивала; впрочем, их это мало беспокоило. Левое плечо прижималось к горячему плечу Александра, но холод все равно забирался под тонкую полупрозрачную ткань рукавов траурного платья, и ей казалось, она в жизни так сильно не мерзла. После первого часа Александр вложил ей в ладони бокал вина сам:  — Держи. Ариэль непонимающе подняла покрасневшие глаза на него. Напиться на похоронах родителей было бы слишком даже для нее — господи, она выбила себе уровень.  — Так будет легче, — Александр покачал головой. Он прижал к себе ее спину и обнял сзади, быстро поцеловав в макушку: — Ты справишься. Ариэль кивнула рассеяно, задумчиво рассматривая колдографию родителей в драгоценной раме — еще молодых, красивых, живых; у мамы был такой колючий взгляд, живой, в нем плясали огоньки, а отец смеялся, притягивая ее к себе. Распространять сказки о их любви, пока рядом ходил его сын от другой женщины и принимал гостей, было верхом лицемерия со стороны тети Аделаиды, — пока не почувствовала, как руки позади нее отстраняются.  — Куда ты? Синяки под его глазами словно потяжелели, навалились фингалами, два глубоких темных пятна. Александр прокашлялся и вымученно улыбнулся ей.  — А я не справлюсь, — и ушел. Просто ушел, оставив ее одной, выбрав свою мать, Ромили Адлер, которой не хватило либо совести, либо ума не приходить на похороны матери Ариэль. С одной стороны, пошел он к дракклу. С другой — у мальчишки правильно, наверно, расставлены приоритеты. Ариэль бы тоже себя не выбрала. Она снова обернулась к фотографии, разглядывая ее слишком внимательно, словно пыталась найти ответы на вопросы, которые никогда бы не смогла задать. Их семья никогда не была нормальной. Никто из них никогда не выбирал их дом: отец предпочитал оставаться в Министерском кресле до поздней ночи, мать не покидала благотворительные приемы и дома чистокровных дам, Ариэль ночевала где угодно, от парней до подруг, лишь бы не возвращаться в родное поместье. И вот они снова все были здесь, на родной земле, втроем, родители и их дочь. И все же, они, наверно, любили друг друга, хоть и никогда не говорили этого вслух. Это была токсичная, холодная, раненная годами оскорблений любовь, не нашедшая себе прощения, но она была, тонкая золотая нить привязанности между ними. Поэтому отец смиренно терпел мать и ее скандалы двадцать лет, когда мог уйти к любовнице и сыну, учитывая, что мать так и не родила ему наследника, ожидая ее прощения. Поэтому мать всегда пыталась помочь ей избежать ошибок собственной молодости — просто не брала в учет ее упрямство. Поэтому Ариэль стоит здесь, хотя обещала себе никогда не возвращаться в собственный дом. Первичное горе и шок уже проходили, но странное ощущение не покидало ее. Она не была привязана к родителям, хоть и несомненно любила отца, но любила она его как человека, что появлялся в ее жизни раз в пол года; необычная печаль и тоска стиснули ее сердце. Это было сожаление обо всех тех годах, что они упустили, обижаясь и обижая друг друга. Ариэль не знала, существует ли рай — особенно для них, ведьм, самых ненавистных богу существ — и хватит ли ее ублюдошной семье добродетелей, чтобы туда попасть, но надеялась, что хотя бы там они простят друг друга. Вчера она открепила от стен собственной спальни шелковых бабочек и отпустила их через окно. Пару секунд перед тем, как улететь, они трепетали у нее на пальцах, умные и Они, наверно, уже рассыпались в пыль где-нибудь на краю страны, не подпитываемые магией поместья. "Александр, может быть, и достойный наследник, но он сын своей матери и его дети будут Адлер. А ты — моя кровь, целиком и полностью, действиями и мыслями, вдохами и выдохами. Ты этого пока не видишь, но ты — Готье." Кто-то осторожно позвал ее сзади, и ей пришлось обернуться:  — Ариэль? Это была Мелисса, в черном платье-футляре и аристократичной шляпе с крупной сеткой. Опрятная и аккуратная, но не держащаяся за маску приличия и вежливости, открыто обеспокоенная и неспокойная. Она моментально потянулась прикоснуться к Ариэль, чтобы утешить, но тут же остановила себя — не знала, можно ли.  — Мне так жаль… - она запнулась, перебирая слова, пытаясь найти те, что не прозвучат банально и серо. - Я не знаю, хочешь ли ты, чтобы я была здесь, или мне лучше уйти к родителям, но я беспокоюсь за тебя. — Ариэль молчала, и Мелисса продолжила также осторожно, как начала, пытаясь не задеть ее: — Ты можешь не верить в это, но я чувствую твое горе… Господи, прости, как же бестактно. Конечно, я не смогла бы его понять, но…  — Иди сюда, — Ариэль быстро перебила ее, прижимаясь к ней и обнимая, пугая окончательно. — Я скучала. Прости, пожалуйста. Мне тебя всегда не хватало. Мелисса моментально раскрыла объятия для нее, подпуская ее к себе под руки, как огромная птица. Она сердечно прижала ее к себе в ответ и нежно погладила по спине в сочувствии:  — Я тоже безумно скучала. Наверно, у них было еще сотни тем для обсуждения, извинений, проблем, которые нужно было решить сейчас, но у Ариэль предательски защипали глаза, и она скрыла свое лицо в ее плече, чтобы не начать рыдать в который раз. Господи — Ариэль готова была поверить в него за это — как же Ариэль была благодарна за то, что в ее жизни есть Мелисса Максвелл. Они стояли, обнимаясь, еще долгое мгновение. Их доверие, наверно, будет сложно наверстать, но Ариэль была готова попытаться и дать этим теплым семейным отношениям еще шанс. Мелисса, похоже, тоже — несмотря на то, как Ариэль измучила ее за прошедшие дни. Когда она отстранилась, ее голубые глаза слегка блестели от появившихся слез, но она смахнула их ладонью в черных траурных перчатках.  — Он пришел тоже, — Мелисса облизнула пухлые розовые губы, не зная, стоит ли это говорить. — Стоит у сада, хочет поговорить с тобой. Пойдешь, или мне сказать ему?..  — Все хорошо, я поговорю с ним. Он. Его имя сложилось в одно местоимение, которое все понимали, в которое вкладывалось больше смысла, чем в обычную привязанность. Скорее созависимость. Тристан стоял перед ней. Все такой же красивый мальчик, хоть в полуночном полумраке, хоть в дневном эфемерном свете. Мальчик-картина, мальчик-преданность, мальчик-весенние-глаза, в которого она влюбилась осенью. В черной похоронном костюме, он стоял, облокотившись о внешнюю стену ее дома и ждал бог знает сколько, и ему же только и известно, сколько бы еще ждал, не пожелав она выйти сейчас. Как только она вышла к нему, он встрепенулся и отстранился от стены.  — Ты не сказала об этом тогда, — не осуждение, не укор, просто факт. Она бы не смогла, даже если бы захотела.  — Мне было сложно об этом говорить, — Готье покачала головой. — Я хотела переварить это сама. Сама, сама, все всегда сама. Она собирала хрупких на плечах тяжесть всех своих мыслей, отдаваясь на растерзание демонам, но от протянутой руки помощи гордо отказывалась, всегда в одиночку встречая каждую трагедию жизни. Остаться непробиваемой и неприкаянной в чужих глазах, при этом утопая, а затем удивляясь, почему никто не замечает, как же ей до смерти не хватает воздуха. Тристан пару секунд молча смотрел на нее, с волнением разглядывая ее. В ней не было ни одной черты от обычной, едкой, чертовски живой Готье, что игриво пожимала плечами и флиртовала пушистыми ресницами, кривя губы; вместо нее стояла слабая девушка, что сжимала свои плечи в объятия. Острая, мертвенно бледная. Казалось, что ее сейчас унесет прохладный французский ветер и обратит в пыль.  — И поэтому пришла ко мне? — Ариэль непонимающе уставилась на него воспаленными красными глазами, но он остановил ее. Тристан поднес ее сухие от холода ладони к своим губам и осторожно расцеловал пальцы, и продолжил мягко, заботливо: — В этом нет ничего плохого. У тебя всегда буду я, чтобы поддерживать, оберегать, защищать… Нет ничего плохого в том, чтобы иногда быть слабой и доверять людям. Я хочу, чтобы ты мне доверяла. Ариэль подняла брови и насупилась:  — Я доверяю тебе.  — Недостаточно. Просто… — «просто перестань быть такой, перестань ранить меня и себя за одно», — открой мне свое сердце, пожалуйста.  — Я токсичная, — отрезала Ариэль. Это было не самобичевание, лишь результат бессонных ночей и раздумий на счет всего, что происходило с ней в прошедшие пол года.  — Неправда, — Тристан нахмурился, попытался бережно взять ее за плечи — может, хотел успокоить, но она невозмутимо перебила его, упрямо настроенная:  — Нет, дай мне договорить. — Ариэль укусила нижнюю губу, но продолжила, подпитывая себя последними оставшимися силами, — Я отравляю твою жизнь, жизни своих друзей, я ненормальная, меня швыряет из стороны в сторону, как корабль в шторм, но знаешь, что худшее? Я понимаю это, осознанно хожу по этому лезвию уже пару месяцев и ни черта с этим не делаю, и это делает меня слабой. Я не могу так. Я эгоистична достаточно, чтобы поступать так со всеми вами и закрывать глаза, но я и с собой ужиться то не могу, понимаешь? Тристан не хотел ее слушать, но он знал, что примет любое решение и уйдет, если она только попросит. Может быть, это было зря. Может быть, он должен был остаться и не слушать ее, сказав, что они справятся вместе, но он любил ее слишком сильно и одновременно недостаточно. Зеленые глаза Тристана провожали каждое ее действие с нежной преданностью и предчувствием тоски расставания — на этот раз, наверно, навсегда. — Но я стану лучше, — она мягко улыбнулась уголками губ. Она взяла его лицо в свои ладони, провела по скулам, щеке, как пару дней назад, но уже трезво. — Я исправлюсь. Просто найди меня тогда, в будущем, хорошо? Если все ещё будешь любить меня. Он хотел сказать «я никогда не перестану», но знал, что она посмеётся. перестанешь, прошепчет она. Вместо этого Тристан обнял ее со спины, крепко прижимая к себе, и в последний раз поцеловал в макушку. Они оба тихо плакали. За окном начиналась весна.