Someone To Stay

«¹Я веду себя так, словно мне всё равно, Словно ничего не испытываю. Мне ужасно страшно, Потому что у меня к тебе сильные чувства.»

Со встречи Джона и Шерлока прошло очень много времени, лет. Они многое пережили, много смертей видели, много приключений прошли вместе, держались порознь и вновь сходились. Когда Ватсон переехал к Шерлоку в 221B после их первой встречи, Холмс, заметивший цветок, удивился и даже полюбопытствовал, нашёл ли его новый сожитель своего соулмейта или пока ещё всё глухо. На такой интерес была и особая причина — мужчина чуть ли не с первого взгляда на приехавшего с фронта доктора понял, что наконец встретился с тем, с кем ему предначертано судьбой сплести свою жизнь. Он не был особо рад, не возникало никаких эмоций, о которых он вычитал в книжках, ничего такого. Лишь лёгкое любопытство к персоне Ватсона, только и всего. Детектив прятал свой цветок от сожителя, но заботиться о нём продолжал, хотя и не привык быть таким внимательным к вещам, осторожничать с ними. Да что там, он вообще не был аккуратен с вещами, безразличен к ним, но просто не мог не пройти мимо цветка, являвшегося знаком соулмейта. На протяжении совместной жизни с Джоном Ватсоном он замечал череду изменений в своей необычной бромелии. Когда его напарник был грустным, подавленным, цветок будто терял свой размер, закрывался, словно скрываясь от чужих глаз, бархатистые лепестки принимали оттенок увядания. Когда же его дорогой блоггер был чем-то болен или даже ранен, цветок будто бы и правда увядал, скидывал лепестки и прятался насовсем в своих листьях, а свечение было таким тусклым, словно грозило совсем исчезнуть, будто жизнь покидала это необычное растение. Бромелия показывала себя во всей красе лишь тогда, когда с Ватсоном было всё в порядке, и его ничего не терзало. Тогда и детективу становилось радостно на душе, хотя это чувство мужчина отчаянно в себе подавлял, не привыкший вообще ощущать что-нибудь хорошее к людям априори. От Джона тоже не скрылись изменения в его цветах, и благодаря этому он догадывался, кто же его соулмейт, хотя первое время трудно было поверить в это, вдруг совпадение. Когда Шерлок злился, ветви его необычной бегонии начинали виться вокруг горшка и стягивать его, будто бы пытаясь сломать, когда же Холмс был искренне рад, оттенок лепестков менялся на более нежные и тёплые голубые тона, светлея, менялось и свечение цвета морской волны, становясь ярче, иногда мерцая, словно в этих нитях-венах и правда пульсировала кровь. Несмотря на то, что каждый осознавал, с кем связан, никто из этих упрямцев сознаваться не хотел, да и чувства никак не вспыхивали. Как только что-либо и расцветало в душе, то сразу же вяло, когда между Холмсом и Ватсоном начинались ссоры, после которых они могли разойтись чуть ли не на год. Джон отчётливо помнил каждую ссору, местами понимал, что временами разводил их зря и несправедливо по отношению к своему лучшему другу, но тогда гнев застилал ему глаза и не давал мыслить здраво, как, последнее время, и горе. Сейчас они снова жили вместе, храня память о Мэри, которой больше не было рядом. Джон продолжил вести свой блог, помогал в расследованиях и рассказывал миссис Хадсон какие-нибудь истории, приключившиеся с ними совсем недавно или случившиеся в его жизни до Шерлока, заботился о своей дочке, показывая себя просто прекраснейшим отцом. Но не было тех тёплых отношений, которые были когда-то давно, в первые годы их с Холмсом сожительства, сейчас между ними в основном царило напряжение и непонимание. Шерлок стал более раздражительным и грубым, особенно по отношению к Ватсону, и блоггер совсем не мог понять, что в нём послужило источником раздражительности детектива-консультанта. Он даже успел поговорить на эту тему с Майкрофтом, но тот не дал определённого и такого нужного ответа на вопросы, сказал лишь, что Джону нужно быть более внимательным к Шерлоку, чтобы понять, почему он испытывает такие эмоции. Ну еще и сказал, чтобы Джон поискал метку Соулмейта у его дорогого друга, но это было уже нарушение личного пространства, Ватсон просто не мог сделать этого. Правда блоггеру открылась еще через какой-то большой отрезок времени, когда тот более-менее начал осознавать свои чувства к этому треклятому невоспитанному детективу, плюющему на чувства других и испытывающему небывалую эйфорию от расследования самых разных и странных дел, которые не под силу разгадать полицейским, словно это и правда было для него как наркотик. Это был обычный день, ничего не предвещающий, унылый и тусклый. Хотя, это еще в каком ключе он был обычным. У Шерлока не было дел, сигареты не спасали от напряжения, и он не находил себе места в доме, хандря и тоскуя по адреналину в крови от погони за убийцей или от него, от разгадывания самых сложных загадок расследования, так что это был для него самый ужасный день в году. Пистолет у него забрали, так что даже в стену не постреляешь, оставалось валяться на диване целыми днями, если усидеть хватало сил, или ставить какие-нибудь опыты на всём, что ему попадётся. На худой конец, расследовать самые легчайшие для него дела или в тысячный раз собирать кубик-рубик, который уже начал действовать на нервы не хуже умничавшего на работе Андерсона, вставляющего многие свои словечки ну совсем не к месту. Уже хотелось молить Мориарти вернуться из мёртвых и устроить какую-нибудь катастрофу величайшего масштаба, но такое невозможно, оставалось лишь тухнуть и ощущать, как быстро ржавеют мозги. Честно, Шерлок даже пробовал кроссворды решать, но так шустро их нащёлкал, что скуки прибавилось только больше. Джон, наблюдая за его состоянием, всё больше унывал и не знал, что сделать. Уже даже хотелось подстроить чьё-то убийство, чтобы детектив перестал впадать в хандру и наконец развеселился, переставая гнобить всё и вся. Хотя в доме и было непривычно тихо (в такие дни Шерлок обычно громил весь зал со скуки), Ватсон каждым нервом чувствовал нити напряжения, ауру товарища, из-за чего на месте едва можно было усидеть. В итоге блоггер решил сделать генеральную уборку во всём доме, исключая комнату, в которой сейчас мирно спала Розамунд, уставшая после их прогулки по парку аттракционов. Начал он с кухни, не трогая опыты Шерлока, зная, чем иначе это обернётся. Лишних ссор не хотелось. Закончил он залом, топчась у шкафа рядом со входом в комнату того, кто ему начал симпатизировать. Протирая пыль, Ватсон заметил какое-то свечение в щели между дверью и косяком. Тусклое, белое, пробуждающее в душе детское любопытство и почему-то манящее к себе. С опаской осмотревшись, убедившись, что Шерлок сейчас спал на диванчике с газетой в руках, доктор заглядывает в его комнату и застывает прямо на пороге, видя на подоконнике цветок несвойственного никаким растениям размера. Он был кремового цвета и такой необычный, Джону казалось, что он ни на что не был похож из привычных им растений. Но самое главное, это был знак соулмейта, совсем как у него самого. Словно среагировав на чувства, растение раскинуло свои большие чашевидные листья, в которых таилось, и стало больше по размерам, распуская бархатные лепестки, становясь еще прекраснее. Наблюдая за этим, доктор и не заметил, как к нему сзади подошёл проснувшийся Холмс. — Надо было тебе изначально сказать про этот цветок, — спокойно начал он, смотря в сторону распустившегося растения с горькой улыбкой. — Будешь злиться, да? Знал, что через какое-то время правда сама вытечет наружу, но молчал. Прости. — Это то, о чём я думаю? — Джон спросил это более-менее спокойно, но в душе у Шерлока всё равно что-то ёкнуло и больно сжалось, скребя коготками по сердцу. — Цветок соулмейтов. Когда он у тебя появился? Детектив немного замешкался, опуская голову, кудрявая чёлка скрыла глаза и откинула на них тень, взгляд едва было видно. Шерлок молчал, обдумывая, как сказать Ватсону всё так, чтобы он не вспылил или того хуже. Ему и без того больно было скрывать всё, что он чувствовал к нему на протяжении их жизни на Бейкер-стрит, вечные ссоры только всё усугубляли. Из-за всего этого он становился раздражительным, будто вовсе не испытывал ничего тёплого или доброго по отношению к другим, а особенно к Ватсону. Миссис Хадсон за это часто ругала его, видя всё, что он скрывает, прося больше не прятать эти чувства, но Холмс не слушал, продолжал, словно это признание могло их расколоть навсегда. Проще жить так, как они живут сейчас, чем окончательное прощание и уход в никуда. Но рано или поздно надо было сознаться, и этот момент настал в самое неподходящее время, когда нервы гения были накалены до предела из-за отсутствия расследований и никотина, когда его изводила скука и убивала мозг, заставляя ржаветь, как самое настоящее железо. Или же, как выражался Холмс, старый, но мощный мотор, которому чертовски необходим качественный бензин. Джон наблюдал за ним как за нашкодившим котёнком. Опёршись плечом о стену, он начал выжидать ответ, понимая, что от Шерлока нельзя ждать чего-то нормального. Последнее время даже Ватсон, пускай храня в себе тёплые чувства к этой персоне, раздражался и звал этого человека сумасшедшим. Конечно, это было не со зла, просто в порыве гнева вырывалось всё, что только на две секунды вскакивало в голове, но какая-то часть ведь являлась правдой. Медик как будто готов был в любой момент за оскорбляющие и ужасные ответы врезать по лицу, его руки напряглись, как и всё тело в ожидании, но Джон стоял смирно, больше не в силах шевельнуться. Поняв, что отступать некуда, Шерлок всё же заговорил, и его голос был так тих и жалостен, будто он сотворил самое худшее в своей жизни: — ²У меня была возможность остаться и подождать в последний раз нужный момент для признаний, а сейчас ты стоишь прямо передо мной, и мне больно осознавать, что я врал, пытаясь защитить твои чувства… — В каком смысле «защитить мои чувства», Холмс?! — Нервы подводили военного, он уже не знал, как терпеть этого взрослого ребёнка, который не может не врать и не драматизировать каждый чертов случай, даже самый мельчайший. Сейчас он просто не понимал, к чему клонит Холмс. Пытался, но не мог, хотя сердце подсказывало верный ответ. — Какая возможность? Объясни всё нормально, черт подери, я устал от твоих вечных загадок! «Джон, даже ежу понятно», «Джон, это же элементарно», «Ватсон, ну ведь даже Грег додумался до ответа, хотя он глупее тебя». Говори напрямую, я не идиот, я могу понять, если ты не говоришь слишком заумно или слишком таинственно! — Я пытаюсь, — вдруг рявкнул Шерлок, и его фигура словно бы нависала над маленькой фигуркой доктора Ватсона, заставляя того поперхнуться своей же речью и закрыть рот. — Дай мне собраться с мыслями, вступить, чтобы они успели сложиться. Просто… Подожди, пока я не закончу, мне трудно, понимаешь? — Шерлок замолчал, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, успокаивая расшатавшиеся за эту скучную и тусклую неделю нервишки, сейчас натянутые, словно тетива тугого лука или струны на его звонкой певучей скрипке. Детектив осознавал, что сделал неверный шаг в своих словах, и это убивало сильнее самого опасного яда, сжигая всё в его голове. Выждав пару секунд, он заговорил вновь, и голос его стал чуть тише, спокойнее, но продолжал дрожать от накала эмоций и безысходности, страха, кошкой скребущего стенки его таящего холодного сердца, всё же способного на любовь. — Я прошу прощения за то, какой я человек. Мне приходится труднее, чем кажется на самом деле. Я давно понял, что к тебе чувствую. Не сразу, конечно, сперва у меня было лишь обычное любопытство, да я даже в соулмейтов не верил, но потом… Если бы не эти два года моей мнимой смерти, я бы признался тебе. Но не смог. Не только по этой причине. Своим признанием я бы причинил тебе боль. Не мог и по возвращению, я слишком любил и уважал Мэри, не мог разрушить ваше счастье. И дальше язык тоже не поворачивался. Когда я смотрел на тебя после её смерти… Твои ³Глаза, полные печали… Я знаю, что не должен был смотреть, но я не мог отвести взгляд. Твоё худощавое тело… Ты можешь посыпать мои раны солью, но мне не исцелиться от чувства к тебе. По сей день я держал язык за зубами, потому что мешало каждое событие, случившееся с нами. Мешало моё глубокое уважение к твоей жене, которую ты, я уверен, любишь до сих пор. Знак соулмейта же не связывает нас полностью, ты вправе выбирать любого. Я был лишь преградой, ей являюсь и сейчас. Я не смог признаться из-за всего того, что стряслось с нами и послужило образованию обрыва между нами. Даже если бы меня всё это свело в могилу, я бы не сказал правду, видя, как ты счастлив с кем-то другим. Счастлив с Мэри, с девушкой, с которой вы поддерживаете контакт по сей день с начала этого злосчастного месяца. Цветок, за которым я ухаживал, так прекрасен от твоих светлых чувств. Единственное моё утешение. Последние слова Шерлок говорил чуть ли не на последнем вздохе, захлёбываясь в собственном отчаянии, утопая в нём с головой. Джон, слушая это, холодел с каждым словом, находя недостающие к картине пазлы, сопоставляя факты и осознавая, почему же гениальный детектив-консультант, никогда не проявлявший какие-то эмоции, способные, по его мнению, навредить ему, вдруг ожесточился и стал грубее, раздражительнее и неразговорчивее. Всё наконец встало на свои места, причиняя Ватсону нестерпимую душевную боль, заливая его незримыми водами быстротечной, шумной, пенящейся реки. Мысленно он уже в ней захлёбывался, тонул, течение било его о скалы, являвшиеся словами Холмса, несло прямо к обрыву, грозя утопить, похоронить в себе, как корабли, когда-то потерявшиеся с радаров. Блоггер смотрел на изводившегося от своих же запертых чувств детектива и всё больше понимал, что весь тот гнев, который выливался на этого человека все прошедшие года и проходящий, сковывал вышеупомянутому сердце всё больше и больше, не позволяя открыться. Все те события и превратили Шерлока в того, кем он являлся все эти месяцы. И многое ведь было наиграно! Все радостные эмоции, улыбки… Маска треснула и раскололась. — Боже мой… Шерлок. — Казалось, ноги сейчас подкосятся, и Джон осядет на пол от тяжести накативших на него эмоций. — Ты превратил себя в заключённого в собственном сознании лишь ради того, чтобы я был счастлив… Позволял терзать себе сердце ради этого, надеялся, что эти чувства пройдут. Как я был слеп! Ватсон метнул взгляд в сторону подоконника, на котором расположился его цветок, и ужаснулся еще больше. Лепестки, словно слёзы, застилали подоконник, на месте появлялись новые, через некоторое время вновь медленно ложась на пластмассу. Свечение было такое яркое от прилива эмоций, но цветок выглядел так, словно уже умер. Увядал прямо на глазах. Сердце от вида такого зрелища заныло где-то в области груди, сжалось, грозясь разорваться на мельчайшие осколки, приносило невыносимую боль, и слёзы предательски наворачивались на глаза, грозясь солёными каплями сорваться с ресниц и начертить блестящие мокрые дорожки на лице доктора, выдавая его с головой. Стоя друг напротив друга, Шерлок и Джон понимали, что нужно начать сначала. Когда их взгляды пересеклись, Холмс не мог сдержать горькой улыбки, ощущая, как постепенно морально умирает, словно с замедленной реакцией почувствовав то, что должен был ощущать после смерти Мэри до этого момента без запозданий. Ватсон же чувствовал то же самое уже в третий раз… Первые два были после смерти дорогих ему людей, одна из которой оказалась всё же ложной. Их молчание затягивалось, становясь всё более напряжённым и душащим, вытягивавшим из лёгких весь кислород, Шерлок ощущал, что ему срочно нужно на воздух, но не сдвигался с места, и первым молчание нарушил Джон, ощущая на своих плечах вину за всё, что он сделал. Холмс жертвовал для него всем, а он хотя бы обычное, но такое приятное душе «спасибо» сказать едва мог. — Пройдём на кухню? Думаю, дальше разговор стоит продолжать за столом. — Да. Желательно, с бутылкой дорогого вина, — отозвался хрипло Холмс, неловко улыбаясь, чтобы скорее отогнать болезненное наваждение и вновь нацепить свою маску, хотя в дальнейшем она ему больше не потребуется. Только не рядом с Джоном. — И фирменным пирогом миссис Хадсон. — Кстати о ней, нам бы лучше всё прояснить перед её приходом. Они направились на кухню и засели там допоздна. Бутылка вина опустошена была чуть ли не до конца к тому времени, а они мирно спали за столом, слишком близко друг к другу. Джон устроил голову на плече Холмса, сам детектив зарылся лицом в его волосах и тихо сопел, держа ладонь на ладони Ватсона, и казалось, что сегодня между ними совсем не было никакого напряжения, и всё сейчас так, как и было всегда… Вернувшаяся с прогулки и с магазинов Марта Хадсон была крайне удивлена увиденному, но была так рада этому, что не хватило сил растормошить двух уснувших голубков и погнать их по постелям, поддав родительского подзатыльника за то, что опять сидели так долго, допоздна. Они заслужили отдых. По крайней мере хотя бы после стольких лет болезненных потерь и тяжёлых ощущений в сердце каждого. Они оба заслужили своё счастье.

«⁴Если солнце должно застыть, Оставить нас с темным сожалением, Я наберу силы Снова вернуть нашу землю, И если океан должен замерзнуть Прежде, чем мы отправимся в море, Я упаду на колени, Пока Посейдон не согласится…»