Не хочешь уйти?

      Книга оттягивает приятной тяжестью на руках, шелестит желтеющими от времени страницами, пахнет как-то по-особенному. Поэтому Гэвин и любит хранить редкие образцы, потрёпанные, кем-то забытые и родные, стоящие на одной полке в спальне.       Когда детектив приходил домой и подолгу не мог заснуть, он закрывал глаза и наугад брал одну из них, удобно устраивался на широкой кровати, открывал первую страницу и так засыпал. Книга, лежащая на груди, подстраивалась под ритм дыхания, отдавала теплом Гэвина и всегда убаюкивала.       Когда детектив едва находил в себе силы переодеться и поужинать, один из его старых друзей уже не спал на нём: со спины Рида всегда обнимала бессонница, сковывала, и он стремился освободиться. Просыпался он за час или два до будильника на боку, книга смирно и даже как-то обиженно ждала, пока её возьмут и поставят к другим, на полу, дужка очков неприятным, зажатая между подушкой и височной областью, отпечатком оставалась на коже.       Когда полусонного детектива на руках заносил в спальню Ричард, помогал выпутаться из уличной одежды и осыпал мягкими поцелуями каждый участок лица, осторожно стаскивая очки и пряча под одеялом, к книжной полке никто не прикоснулся. К удивлению Гэвина, девиант сначала и не заметил её, пока устраивался вместе с ним на кровати и медленно уходил в спящий режим.

***

      Время проходит, Ричард свыкается с атмосферой дома, длинные идеальные пальцы поглаживают корешок одной из самых старых книг.       — Бабка моя как-то передала, — Гэвин пожимает плечами, щурясь и вглядываясь подслеповатыми глазами в обложку. — Любила она собирать иностранную литературу. Конечно, книгу я взял, но прочитать так и не смог — перевода нет. Автор, видимо, не особо популярен.       Трудный рабочий день подходит к своему концу, детектив лежит и смотрит на задумавшегося напарника. Диод мерцает жёлтым, пока он изучает страницу за страницей, меняет свой цвет на голубой — рука замирает, Ричард непривычно вчитывается в строчки, ждёт, пока человек закроет глаза, озвучивает успокаивающе тихо: — Она не однажды всплывала В грязи городского канала, Где светят, длинны и тонки, Фонарные огоньки.       Слова незнакомые, непонятные Гэвину, но в исполнении андроида завораживающие. Он открывает глаза, смотрит на застывшую посреди комнаты фигуру и открывает в Ричарде что-то новое, спрятанное под несколькими слоями то форменной, то домашней, одежды, белым пластиком, возможно, внутри тириумного насоса-сердца — оно слегка подрагивает, обволакивает и придаёт незнакомому, слегка угловатому языку какую-то уютную плавность.       Кажется, у Ричарда чуть меняется голос — он не может, забывшись в другом, не похожем на английский, языке оставлять акцент, идеально проговаривает слова. Они звучат по-другому, и Гэвин впитывает, пытается запомнить эти звуки, более яркие и свободные, требующие настойчивости и чёткости. «Кто бы мог подумать, что из всех языков мира ты олицетворяешь и походишь на русский, Ричи», — он улыбается и неторопливо начинает засыпать. — Её видали и в роще, Висящей на иве тощей, На иве, ещё Дездемоной Оплаканной и прощённой.       Ричард делает паузу, закрывает глаза, проводит холодным носом по странице, впервые вдыхая и давая сломанной системе почувствовать запах старости, человеческой нежности и фантомных духов поэта, что написал когда-то эти стихи. Гэвин недовольно шевелится, пока чужой голос вновь не разрушает звенящую тишину: — В каком-нибудь старом доме, На липкой красной соломе Её находили люди С насквозь простреленной грудью.       Здесь проскальзывает системный сбой, который уже давно не тревожил Ричарда. Призрак работы в полиции мелькает и здесь, девиант по какой-то странной привычке ловит себя на том, что пытается быстро пройтись по отчётам незакрытых дел, но одёргивает себя и завершает предпоследнюю строфу, смотрит на Гэвина — тот сопит, забыв снять очки — и улыбается.       Последние, самые главные фразы растворяются в образе заснувшего детектива. — Но от этих ли превращений, Из-за рук, на которых кровь (Бедной жизни, бедных смущений), Мы разлюбим её, Любовь?       Книга приятно покоится на небольшой тумбочке около кровати, забытая на долгие годы из-за своих непонятных букв и слов. Ричард успевает проанализировать остальные и со странным чувством осознаёт, что она ему понравилась среди небольшой коллекции Гэвина больше всех.