Излом внутри

На челе его застыла печать. В зарослях терновника расстелена кровать. Ну за что, скажи мне, я пытаюсь понять - На меня Империя зла.

Осенняя прохлада опустилась на землю, на смену оглушительному звону падающих капель пришла обволакивающая тишина, поглотившая суетливую атмосферу города. Его очертания потерялись в ночной темноте, звезды лишь блекло освещали пустые улицы. Ни души. Лужицы, удерживаемые плиткой брусчатки, поблескивали в свете фонарей, туман ложился на влажные мостовые. Гулкая поступь нарушила улицу от затишья. Я шел, припадая с каждым шагом, украдкой оглядываясь, словно по пятам за ним следили преследователи. Остановился, прислушиваясь, взглянул в ночное небо. Хрипло втянул промозглый воздух, переводя дух. Гнетущая тишина все так же давила. Стены обступали, звезды рушились и давили к земле, не давая ступить шаг. Крикнула ночная птица с дерева и улетела искать более подходящее место – я оглянулся - теперь на меня с подозрением вглядывались сгорбленные фигуры, покрытые листьями и проросшие мхом, тернистые, мрачные, следящие за каждым действием. Одежда, больше похожая на тряпье, намокла и свисала мешком. Ветер трепал спутанные волосы, свет фонарей подчеркивал болезненную худобу, гроздь влажных капель скатились по изгибу пшеничных волос. Проехала машина, я спрятался от света фар, плотнее закутался в плащ и, сделав усилие, ускорил шаг. Вниз, вниз, по заброшенной улочке, ведущей к окраине мегаполиса. В нос ударил гнилостный запах помоек. Ступени лестниц теперь освещались только звёздным небом. Многоэтажные здания с красиво оформленным фасадом сменялись безликими ничем не примечательными домами, яркая брусчатка вымощенных улиц закончилась, еще пара шагов - и я у своего дома. - Ты долго. У входа меня поджидала Маша, времени у которой всегда не хватало – наверное, эти несколько минут томительного ожидания для нее тоже показались вечностью. Она нетерпеливо вышагивала, пока я не открыл дверь и пропустил ее внутрь. Гостей я не любил, тем более, внезапных, но для Маши, жеманной и избалованной, я всегда делал исключение. Как любимице, только ей принадлежало такое количество любви, поблажек и лоска. Что до других городов – что ж, на всех внимания и денег не напасешься. Сначала мы молчали – девушка деликатно, не обращая внимания на обветшалую обстановку квартиры, бардак и рухлядь; я меланхолично – достав сигарету, затянулся и приготовился к долгому разговору – промыванию костей, обсуждению сплетен, обменом последними новостями. Мы вдвоем, сидим напротив друг друга за большим столом, который вмещал за собой большую компанию. Сейчас он непроизвольно подчеркивал эту разницу. Говорили обо всем и ни о чем, о важных и бесполезных вещах, тем самым откладывая разговор до последнего, не поднимая тему, которая больше всего волновало их. Первая не выдержала девушка: - Что будет дальше? Она напряжённо всматривается в беспечное лицо, пытаясь в тени глаз и изгибе губ разглядеть намек на ответ. Искра, буря, безумие – она ищет, она ждет этого, но ответа нет. Напрасно, маска, упокоенная смирением и неизбежностью, лишь жалкое и тусклое напоминание когда-то сильного моего образа. - Что с тобой? Где та прежняя империя зла, которой все боялись? - Ничего уже не будет так, как прежде. И ты глупа, если считаешь так. Действительно, где же это. Жалкое зрелище, ксе-се. - Замолчи, – сердито шепчу я на ядовитый комментарий куда-то за спину, прикладывая руки к вискам, и девушка неосознанно оборачивается, ища глазами того, кому предназначались эти слова. - Я к тому, - после паузы она продолжает, - сколько это может продолжаться. Вслед за тобой во всех остальных странах началось подобные действия. - И что в итоге, есть результат? Мы - предприимчивые, упорные и подкованные в этом ремесле, умеющие и готовые усмирять мирские волнения. Голова раскалывается. Хочется снова закурить, рука сама тянется к пустому карману. Невозможно сидеть на месте, я дохожу до зеркала, старого и разбитого, как и я, и вглядываюсь во тьму. Тьма в лице себя самого начинает вглядываться в ответ. Что-то склизкое касается плеч, руки переплетают холодные пальцы. Мурашки пробегают по телу. Ты расстреливал людей, а я сжигал их в печах и ставил эксперименты. Потому что это наша работа. Это от нас требовали, это смысл существования. А что более мерзкое, запачкавшись в людском дерьме, мы продолжаем этими руками здороваться с остальными, уже отучившись кому-либо доверять, даже своим родным. - Заткнись, - устало огрызнулся я. - С кем ты разговариваешь? - тревожно спросила Маша. От ее проницательного взгляда сложно было укрыться. Я через зеркало посмотрел на нее – трещина, поделившая зеркало на несколько неровных частей, поделила и меня – из вывернутого чрева дома, на фоне покореженной мебели и криво висевших картин, фотографий, в трещинах выглядывало надломленное лицо, кривой оскал перепрыгивает с одной зеркального кусочка на другой. Тяжелый взор пронизывает, сковывает, как будто на тебя из тьмы смотрят тысячи человек. Под таким напором хочется сломаться. Девушка вздрогнула - слишком, слишком жутко. Этот случайный момент явственно подчеркнул изменения, словно оголил душу и показал ее состояние. - Я, пожалуй, пойду. Уже поздно. - Конечно. Провожать не стал – Маша торопливо проскользнула мимо, стараясь не смотреть в глаза, как будто увидела что-то личное, чего нельзя было смотреть, за которое теперь неловко. Хлопнув дверью, она растворилась за изнанкой дома. Привычная тишина. Одиночество – единственный верный спутник. Одиночество и еще один призрак прошлого, неизбежно цепляющийся за меня. Тебе придется сделать это. И если ты не сделаешь, то они разорвут тебя. Я с усилием разлепил веки, теперь на месте Маши в той же позе сидел Гилберт. Я задумчиво наклонил голову, оценивая, насколько мне нравятся эти изменения. - Я болен, изнутри. Ты знаешь, что сейчас делают люди? Раньше они пожирали нас войнами, теперь это возможно через призму современных реалий. Меня это уже не волнует. История циклична, мы все неизбежно когда-то достигаем могущества и угасаем. Перестаем существовать, например, как я. Или, например, как Джонс, который не то, чтобы пострадал во второй мировой, он заработал на ней и расцвел. Тебе ли не знать. Гилберт недовольно встал и под равнодушным взглядом исчез в другой комнате. Преследовать я его не стал, лишь покосился на стену, которая пошатнулась от резких движений. В зеркале вновь промелькнули пшеничные волосы Маши, ее настороженное лицо, когда она несколько минут назад покидала в спешке дом. - Как же мне надоело сходить с ума. Я схватился за голову, чтобы комната перестала плыть перед глазами. Промелькнули отвратительные пастельные тона, обои с ядовитыми цветами, норовящие то и дело обвить. Твои мучения прекратятся, когда ты подохнешь, как я. А пока – твое безумство лишь неизбежный бонус суровой жизни, - лицо Гилберта исказил оскал. - Наша сила и есть наше проклятье, воплощение живущих и мертвых, мы узники человеческих пороков и вечной памяти, которая заставит переживать снова и снова все мгновения, боль утраты, ненависть. Он стрельнул глазами, указав на дрожащие картины. Часы, не выдержав тряски, первыми упали и гулко разлетелись. Отслоившаяся слизь с потолка успела замарать одежду, когда я в спешке направился к выходу. Пол прогибался под весом, не давая ускорить шаг, приходилось хвататься за выступы, чтобы удержать равновесие. Такое зрелище не хотели пропускать тени – они начали появляться и таращиться, с запекшейся кровью по краям опустевших глазниц. Они с усилием кричали, но не могли издать ни звука – язык был вырван. Они были слепы, лишены голоса и силы. «Твоя реальность рушится» - напомнил голос Гилберта, когда я в бессилии начал тонуть среди вопрошающих рук, каждые из которых тянули в свою сторону. Выбраться не получалось. Разрывая на части, тьма поглотила меня.

Ты – моя, до последнего рубля. Невозможно запретить бесплатно Родину любить.