Такт На Четыре

Я не могу забыть тебя. Как ни стараюсь, ничего не получается. Я продолжаю искать тебя в толпе прохожих, заведомо понимая, что больше никогда не увижу твоего лица. Я всегда и везде ношу с собой воспоминания о тебе, как бы тяжелы они ни были. Это — мой наркотик. Он проникает глубоко под кожу, впивается иглами в душу и медленно убивает, рисуя в моей голове невозможный образ — ты так близко, держишь меня за руку и просишь, чтобы я перестала оглядываться назад. И перед тем, как я рухну в твои зыбкие объятия, умоляя вернуться ко мне, ты оставишь на моём лбу свой невесомый поцелуй. Вот уже десять лет ты — призрак, от которого я не могу скрыться. Не могу… Или не хочу?..

— С тобой всё в порядке? Нет. Первое, что пришло на ум. Простое, односложное, бессмысленное «Нет». Как заезженная пластинка. Машинальное отрицание происходящего, когда разум уверен, что одно короткое слово способно всё исправить. Я привыкла быть сама по себе, в одиночку противостоять уготовленному предназначению, предписанным планам, безрадостному будущему, но я не могла даже представить, что человек, которому я безоговорочно доверю свои сердца и душу, человек, которому я позволю распоряжаться моей жизнью, как ему вздумается, однажды бросит меня на произвол судьбы. Не знаю, как долго я пробыла на каменистом берегу у подножия Торридонских гор, пейзажем которых только прошлым вечером неудержимо восторгалась, ожидая, пока снова раздастся нарастающий хрип неотжатых тормозов машины времени, пока передо мной снова материализуется синяя полицейская будка, пока Доктор снова возьмёт меня за руку, скажет, что произошло недоразумение, пообещает, что подобное больше никогда не повторится, мы вместе улетим прочь и он как раз собирался показать мне Трёхраздельную туманность. К тому моменту, как на меня, потерянную и продрогшую, наткнулась группа начинающих альпинистов, тёмное, затянутое свинцовыми тучами, небо успело проясниться, а у меня уже не было сил даже на то чтобы плакать — не то, что разговаривать. Следующую ночь я провела в отделении интенсивной терапии, где надо мной, не покладая рук, корпели две старательные медсестры под чутким руководством молодого врача, скорее всего, интерна. Они искупали меня в тёплой ванне, осмотрели на предмет признаков насилия, уложили в постель, укутали парой одеял, безуспешно пытались расшевелить, отпаивая горячим чаем и бульонами, и периодически измеряли пульс и давление, всякий раз недоумевая, почему цифры остаются неизменными. Однажды мне назначили анализ крови, проверить базовую инфекционную панель, всё, что характерно для таких найдёнышей: начиная микс-гепатитами и заканчивая гельминтозами, но всё, что лаборантам удалось обнаружить — это отклонения в формуле крови. Меня не насиловали, меня не выбросил на улицу сутенёр, посчитавший, что я отслужила своё, мои родители не были наркоманами или алкоголиками, и у меня даже не было пресловутого переохлаждения, но я могу винить их за сделанные выводы — в приёмном покое появляется смертельно бледная девочка с синюшными губами, одетая в некогда симпатичное, но старое, перештопанное платье, нехарактерное даже для самых убогих сиротских приютов, а мужчины, что её привели, утверждают, что нашли её в таком виде ранним утром на берегу залива. Что ещё могли подумать и предпринять медицинские работники, которых учили и тренировали действовать по строго отработанному алгоритму? Да и я не могла рассказать им, что это вполне приемлемая одежда для моего происхождения, что тамошние подростки не слишком переживают касаемо внешнего вида, что для нас естественно быть бледными, что такая низкая температура тела, зашкаливающий пульс, систолическое давление, эквивалентное диастолическому и патологическая для человеческой особи адгезивность тромбоцитов — норма для детей Галлифрея. Меня перевели в палату отказников, где я почти месяц провела в гордом одиночестве, не считая нескольких визитов ювенальной юстиции вместе со стражами закона и порядка. Меня повторно осматривали, пытались допросить, фотографировали и брали отпечатки пальцев, наверное, чтобы внести в реестр таких же никем не разыскиваемых сироток. Я им не мешала, но и не помогала — в какой-то момент стало даже забавно наблюдать за их попытками отыскать ближайшего родственника. Родителей у меня не было, опекун, разумеется, контактов не оставил, родилась я на другой планете, а моим домом последние два года исправно служила машина времени, принадлежащая сумасбродному идиоту с великолепной привычкой бросаться на амбразуру без веских на то причин. Соответственно, затею можно было считать заведомо провальной. Так я оказалась в шотландском поселении Шейлдейг, ближайшем населённом пункте, где чиновникам хватило ума и финансов, чтобы организовать единственный в округе сиротский приют. В документах я была зарегистрирована под фамилией мужчины, который поручился за меня в приёмном покое, но полноценным именем, по мнению администрации интерната, я могла обзавестись только с подачи смотрительницы монастырского приюта. На Галлифрее у меня не было имени. Чего уж там — на Галлифрее у меня не было ничего, в том числе и детства, но для Повелителей Времени это общепринятый социальный устой: либо к восьми годам ты проявишь свою исключительность и уйдёшь из семьи, чтобы учиться в Академии, либо тебя списывают в утиль и отправляют жить к низшему сословию. А я никогда не была достаточно умной для своей расы. По сравнению с ангельски спокойными детишками, которые к четырём годам без труда понимали квантовую физику и своими руками сооружали громоздкие механизмы, я была самой обычной девочкой — не могла усидеть на месте больше минуты, всё время хотела куда-то бежать, смеяться, играть в куклы, хотела делать что-то, что находилось в пределах моего тогдашнего понимания, я плакала, если не удавалось получить желаемое, капризничала… Я была ребёнком. Неприемлемо для столь интеллектуально возвышенной цивилизации. Доктор сперва показался мне невозможным. Галлифреец высокого происхождения, который предпочёл откреститься от своих корней, не единожды отказался от должности Лорда Президента, в один прекрасный день ворвался в ремонтный отдел и угнал машину времени. И при этом изо всех ТТ-капсул он выбрал ту, где уже веками ранее износились и вышли из строя схема хамелеона и системы навигации. Когда я поинтересовалась, что мотивировало его украсть старушку, которой уже давно место в музее древностей, его ответ поразил меня до глубины души.

— Так намного веселее. Кроме того, я не украл её, а ненадолго позаимствовал.

В каком-то смысле мы с ним были очень похожи. Мы оба не вписывались в атмосферу высокопарного слога, странных принципов и беспрекословного подчинения правилам. Но если моя беда состояла в том, что я оказалась недостаточно хороша для системы, то Доктор искренне недоумевал, как Повелители Времени, при всём их технологическом прогрессе, в тысячи раз опережающем развитие Вселенной, предпочли спрятаться за непроницаемым трансдуктивным барьером и ограничиться безучастным наблюдением за звёздами.

— Есть добро, а есть зло. Я покинул Галлифрей, чтобы ответить на собственные вопросы. Согласно логике, зло всегда должно побеждать. Добро — непрактичная стратегия, чтобы выжить. Она требует верности, самопожертвования и любви. А раз так, почему добро преуспевает? Что сохраняет баланс между плохим и хорошим? Есть ли какая-то закономерность? Загадочная высшая сила?

Доктор как-то сказал, что выбрать себе имя — значит дать обещание. Это он и сделал, когда украл ТАРДИС и сбежал с Галлифрея: своим именем он поклялся, что будет присматривать за Вселенной, поклялся, что всегда прилетит на зов, если нужно будет протянуть руку помощи страждущему. Так он и стал космическим бродягой, странником четвёртого измерения, он стал той загадочной высшей силой, на поиски которой отправился много веков назад. Я же оказалась той страждущей, которую Доктор, со своим комплексом рыцаря в синей будке, не смог оставить позади. Доктор и его ТАРДИС: следующая остановка — везде и всегда. У меня не было шансов. С ним у меня никогда не было чувства, что я лишняя, что я лезу не в своё дело или напрашиваюсь на незаслуженные поощрения. Мы путешествовали вместе, каждый день я видела новые звёзды и планеты, туманности и галактики, он рассказывал мне истории, о переделках и курьёзах, о своих предыдущих воплощениях и спутниках, о самых красивых уголках Вселенной, где ему посчастливилось побывать. И среди всех увиденных им чудес и разгаданных загадок, именно непримечательная Арда, третья планета Солнечной Системы, никак не давала ему покоя. Наверное, именно поэтому он дал мне именно земное имя, по его словам, достойное сильной, волевой женщины, способной при желании заставить целую планету вращаться против своей оси. — Меня зовут Теа. Я едва узнала свой голос. В звенящей тишине каменных стен он был похож на скрип несмазанных дверных петель. Никто не стал возражать — в конце концов, я сама выбрала имя из католического лика святых. Так родилась Теодора Торндайк. Двенадцатилетняя сирота, живущая в приюте при монастыре. Я не знала, когда родилась: на Галлифрее дату рождения мне не озвучивали, а в ТАРДИС каждый день был за праздник — так что моими именинами стал день памяти Теодоры Александрийской. Я старалась адаптироваться к новым условиям так быстро, насколько вообще была способна: вставала засветло, беспрекословно следовала строгим порядкам, прекрасно осознавая глупость местных ритуалов, посещала местную школу и накапливала сиротское пособие, словно предчувствуя, что вскоре придётся бежать. Со временем, когда, по всем законам жанра, задача по внедрению в человеческий социум должна была упрощаться, становилось только хуже. Я сильно опережала школьную программу: не то чтобы я старалась прослыть отличницей — это происходило машинально, потому что на Галлифрее такой уровень точных наук считался примитивным, и его изучали разве что поверхностно, как сами собой разумеющиеся факты. Изощряться приходилось разве что на уроках литературы, так как для неё не существовало схем и чёткой структуры: что пришло автору в голову — то и подлежит анализу бедных школьников, причём либо мнение студента совпадает с учебником, либо мнение в корне неверно. Только чёрное или белое, никаких полутонов. Как и в негласном своде социальных норм, считавшихся общепринятыми образцами поведения для всех и каждого. Как и, собственно, в религии, в которой меня воспитывали. Сперва это казалось забавным, но вскоре я перестала понимать, за что Доктор так привязался к землянам. Люди обожали загонять себя в странные, зачастую алогичные рамки. Традиции, стереотипы, конвенции — да, естественно, на Галлифрее существовали базовые правила этикета, но, думаю, ни одна раса во Вселенной не пыталась сепарироваться от собственного вида с такой настойчивостью. У нас не было разнообразия национальностей или дискриминации по половому признаку, никому не было дела до возраста и не существовало понятия сексуальной ориентации — любишь значит любишь, что здесь ещё можно добавить? Да и какая разница, если регенерация, как лотерея: столетиями жил в облике мужчины среднего возраста — и вдруг из зеркала на тебя удивлённо поглядывает юная розовощёкая блондинка? А что насчёт людей… Они будто бы забыли, что живут на одной планете. Забыли, что, если, не дай бог, грянет смертоносный катаклизм — никуда свалить у них не получится, не с нынешним уровнем технологий. Отдуваться придётся всем сразу, и беда не увидит разницы между богатыми и бедными, детьми и стариками, мужчинами и женщинами, толстыми и худыми. Ясное дело, на моей планете тоже не всё было так благополучно — процветала дифференциация на высшее и низшее сословия, но на этом и всё. Никто не бедствовал и не голодал — всем нашлось подходящее место в нашей иерархии. Всем чистокровным галлифрейцам. Если на Галлифрее, на фоне местных вундеркиндов, я считалась едва ли не умственно отсталой, то здесь мне выпал шанс ослепительно засверкать. Только не за счёт своей исключительности, а за счёт различия между средними интеллектуальными показателями наших цивилизаций. А это не то чтобы хороший повод для гордости. Проходили годы, мой возраст близился к сладким шестнадцати, и мне нужно было прилагать все возможные усилия, чтобы держать себя в руках, не давать волю эмоциям. Если раньше религиозные обряды даже немного забавляли, то со временем принудительные получасовые молитвы нараспев дважды в сутки, безразмерная поношенная одежда и свод строгих ограничений начали безумно раздражать. Но я знала, что мне некуда идти, по крайней мере, до окончания старшей школы, а тратить деньги, отложенные на последующее обучение, чтобы снимать жильё, совершенно не хотелось. Оставалось только ждать. Дождалась, что и говорить. Вскоре после выпускного мне, для поступления в колледж, понадобилось проходить стандартный медосмотр. Конечно, стоило догадаться, что здесь речь пойдёт не об анализе крови или сборе анамнеза — первым делом меня, вместе с толпой других подростков, отправили на рентген грудной клетки. Не то чтобы я была сильно смущена перспективой раздеваться в толпе из двух дюжин таких же голых девушек, проблема заключалась не в этом. Едва я дождалась своей очереди, лаборант вдруг на повышенных тонах попросил меня поскорее отойти от флуоресцентного экрана. Он вызвал целый отряд рабочих из техслужбы, при виде которых девушки возмущённо заворчали, сгрудились поплотнее и гуськом направились обратно в раздевалку. Из-за двери я успела расслышать, как лаборант по телефону докладывает начальству о поломке аппарата. Честно говоря, удивительно, как я вообще дожила до шестнадцатилетия, минуя вероятность рассекретить такую незначительную деталь, как наличие у себя двух сердец. Результат я в тот день так и не получила, как, в общем-то, и шанс на поступление в местный колледж. В приюте я не стала терять время. Бросила на дно старого школьного рюкзака сбережения вместе с не столь давно обретённым паспортом, сверху утрамбовала немногочисленные пожитки, ноги в руки — и вперёд, куда подальше. Не нужно быть чемпионом упругих мыслей, чтобы осознать, к чему могла привести задержка. Ни в одно учебное заведение не примут без медосмотра, а после сегодняшнего, когда персонал убедится в отсутствии у техники неисправностей, никто даже не заикнётся о такой нелепице, как двойная проекция. Сомневаюсь, что в обществе, где главным правилом считалось «слиться с толпой и быть нормальным» кто-то бы с распростёртыми объятиями принял юную мадемуазель с физиологическими дефектами развития. Междугородный автобус довёз меня до порт-города Инвернесс, где я провела ночь в дешёвом мотеле, утром купила билет на первый же рейс до Абердина, и к обеду уже прибыла в пункт назначения. И новая глава моей жизни развернулась в скромной съемной комнате, сопровождаемая работой официантки в довольно унылом придорожном кафе — единственном заведении, куда меня взяли без образования, опыта работы и полноценного медосмотра. Я зарабатывала, экономила уже сбережённое пособие, но так как возможность получить свою квартиру от государства исчезла в тот миг, когда я сбежала из детдома, нужно было думать, как поступить дальше. Через год я стала посещать подготовительные курсы в университете Роберта Гордона, только потому что для этого не требовалась никакая регистрация: заплатил — ходи, не пришёл — твои проблемы. Как ни парадоксально, я очень хотела изучать медицину. Выучиться хотя бы на медсестру, а там уж как пойдёт. Кроме того, кто знает, может, хотя бы к медработнику с нестандартной анатомией отнесутся с пониманием. Социальной помощи вкупе с зарплатой хватало ровно на оплату жилья, курсы, полуфабрикатную еду, обновку раз в пару месяцев и вклад в копилку. В школе я не переживала касаемо внешности — когда твою жизнь контролирует католический монастырь, можно не уповать на курсы визажа. А сейчас, на фоне ухоженных однокурсниц, с их брендовой одеждой, ухоженными лицами и разукрашенными ногтями, я выглядела совсем одичалой. Да и сейчас меня это не особо беспокоило, но на работе менеджер взяла за привычку ежедневно напоминать, что официантка должна выглядеть соблазнительно, если хочет получать побольше чаевых, а в будущем — хоть как-то продвинуться по карьерной лестнице. И моё повышение, маячившее где-то на горизонте, резко сдулось, когда, окончив курсы, нелёгкая понесла меня на очередной рентген. Судя по всему, во мне уже начало прозревать человеческое начало, раз я на полном серьёзе поверила, что на этот раз всё будет иначе. Технически, так и получилось. Меня не согнали с панели, закончили обследование, но в итоге врач-радиолог сказал мне одеться и немного подождать. Я сидела в подсобке за кабинетом, сгибая пальцы в разные стороны, пока не услышала хруст от каждого сустава. Я не взяла с собой документы с вещами, у меня даже не было денег на проезд. А если проскользнуть мимо поста? Как это будет выглядеть? Мне не угрожали, не звали охрану, не звонили в цирк — всего лишь попросили остаться, пока процедуру не закончат всем и врач освободится. Разве рационально убегать в такой безобидной ситуации? Не лучше ли сперва выслушать? Радиолог пришёл с небольшим опозданием, но компенсировал это огромной чашкой ароматного чая. Он представился Уиллом Салливаном, и на этом светская беседа ни о чём резко исчерпалась. Он сказал, что знает о том, что собой представляют два двухкамерных сердца, и судя по тому, что я не стала с непониманием отнекиваться от его предложения поговорить, для меня это тоже не было загадкой. Доктор Салливан пообещал, что он не обнародует настоящий результат моего рентгена и даст мне поддельный, но не удержался от нотаций — дескать, чем я думала, когда вот так явилась в государственную клинику. Ну, даже не знаю. Возможно, мною двигало желание немного повысить квалификацию, чтобы не пахать всю жизнь в две смены за гроши? А вот требования для этого — уже не моя заморочка. К слову, о человеческой логике и местной политике «неразглашения», спустя неделю после визита в больницу, когда я уже подала документы на поступление, на пороге моей комнаты в общежитии показался высокий брюнет в тёмно-сером пальто. Впрочем, здесь жаловаться не стану, ведь именно так я познакомилась с капитаном Джеком Харкнессом. Вскоре я забросила работу в захудалом общепите, сменила место дислокации на университетское общежитие, и стала удалённо работать на институт Торчвуд — тайную организацию по борьбе с инопланетными угрозами, основанную ещё в конце позапрошлого века Её Величеством королевой Викторией. Работа — громко сказано, я занимала лишь должность консультантки. Конечно, не то чтобы я успела изучить Вселенную, всего за два года путешествий в ТАРДИС, но я долгое время была в контакте как с её матрицей, так и с матрицей Галлифрея, и подчерпнула оттуда достаточно, чтобы при необходимости поведать коллегам о природе пришельцев или же перейти сразу к слабым местам. Главным условием было постоянно держать при себе сотовый — подарок Джека — чтобы всегда быть на связи в случае чего. Три года в школе сестринского дела и акушерства пролетели незаметно. Я наконец могла позволить себе подвинуть адаптацию с пьедестала и немного расслабиться. Все последующие результаты медосмотра подделывались с лёгкой руки работников Торчвуда, работа не отнимала много времени, учёба давалась мне легче, чем школьная программа: если там был важен полёт мысли и фантазии, то в медицине всё проще простого — достаточно узнать в чём проблема пациента и путём недолгих логических размышлений определиться, как можно её решить или облегчить, не применяя лекарственные препараты. А механические навыки, вроде дезинфекции, измерения давления, инъекций и техники взятия крови — приходят с опытом, и здесь уже никакая теория не поможет. Теперь у меня было достаточно времени и ресурсов, чтобы приучиться к странным бьюти-практикам, вроде вырывания волосяных фолликулов из кожи, а более безобидные — такие как перекрашивание частей тела, обделённых пигментом, мне даже понравились. Я больше не чувствовала себя дикаркой на фоне остальных девушек. У меня появились подруги и даже компания — пусть и всё, чем мы занимались заканчивалось на совместном выполнении домашних заданий. Даже предприняла попытку вступить в отношения — вполне ожидаемо, недолговечные. Первым был парень, который с какой-то стати решил, что раз он оплатил наш совместный поход в кино, я обязана пошире раздвинуть… рамки. Я откланялась с дежурной улыбкой и тотчас оборвала общение. У следующего экспоната вскоре обнаружились какие-то сверхъестественные запросы к моей внешности и поведению, сверхъестественные даже по меркам инопланетянки: я так и не поняла, как можно быть одновременно стыдливой и пошлой, быть умной, но не умничать, всегда оставаться стройной, но не сидеть на диете, краситься, но не слишком ярко, одеваться сексуально, но так чтобы все стратегически важные места оставались закрыты, да и в целом соответствовать всем стандартам, но не быть «такой как все». Ясное дело, после такого богатого опыта, я долго пребывала в уверенности, что отношения с мужчинами — это бестолковая каторга, и либо только меня так угораздило, либо землянки чего-то в упор не желают замечать. Пришлось вернуться к учёбе, и в итоге сосредоточенность и старания принесли свои плоды — я окончила курс с отличием и получила право выбирать будущее место работы. И здесь мой выбор пал на медицинский центр BMI. Первоклассное заведение, спонсируемое крупным провайдером, сотрудничавшим с тремя известными британскими университетами. Известный своими революционными исследованиями, научными прорывами и потоком пациентов, центр в качестве обязательного условия приёма на работу имел первоклассные курсы подготовки кадров. Да, наверное, стоило бы устроиться в какой-нибудь государственный госпиталь, да и дело с концом, но в тот момент вместо здравого смысла во мне заговорило шило в одном месте да исконно человеческая жажда наживы — за работу в интенсивной терапии, по стандартному графику сутки через трое, даже младшему специалисту полагались такие космические суммы, что не воспользоваться таким шансом и угодить в посредственный диагностический центр было бы кощунством. Наверное, из-за этого всё и полетело к чертям. Снова. Поддельные справки, как одолжение Торчвуда, месяц лекций с отработками навыков друг на друге, четверо отсеявшихся за непригодностью — и я всё же заполучила своё место в отделении интенсивной терапии. К каждому практиканту — как нас назвали бывалые медсестры — приставили по личному наставнику, и мы не имели права на самостоятельные действия, если дело не касалось снятия показателей. Я вскоре обучилась всем техникам инъекций, быстро ориентировалась в ситуациях, когда каждая секунда на счету, не страдала брезгливостью и плюсом к моему портрету работницы месяца служила возможность стойко переживать бессонные ночи, пока большинство практикантов уже к обеду начинали валиться с ног. Не могу их винить — удобно сражать всех эффективностью терминатора, когда строение эпифиза позволяет контролировать циркадные ритмы. Я без проблем проводила сутки без сна, зато позже отключалась на последующие двадцать четыре часа, чтобы компенсировать расход энергии. И всё шло замечательно, я набивала руку, отметила двадцать первый день рождения, распивая с коллегами вино в ординаторской, отхватывала одно поощрение за другим, и готовилась заплатить первый взнос за собственную квартиру. И вот, грянуло то дежурство, о котором заблаговременно предупреждают всех новеньких. Такова реальность медицины: однажды ты непременно облажаешься — не успеешь, не сможешь ничем помочь или элементарно допустишь ошибку. И к сожалению, такие ошибки зачастую смертельны. Однажды ты кого-нибудь убьёшь. Если ты не в состоянии принять эту реальность — увольняйся и выбирай другую профессию. И мне казалось, что я была готова. Поздняя осень, половина двенадцатого ночи. В приёмное отделение доставляют одновременно с дюжину человек: травмы серьёзные — от переломов до ожогов второй степени — но вполне совместимые с жизнью — последствия вождения в нетрезвом виде во всём своём великолепии. И над шестёркой невменяемых от этанола и обезболивающего пациентов корпит всё отделение, полным ходом идут промывания ран, перевязки, четверых нужно ещё отвезти на рентген и наложить гипс, я уже разобралась со своим подопечным, уложила его спать и собралась было идти оформлять бумаги, как к зданию подъехала ещё одна бригада скорой помощи. Девочка, от силы десяти-двенадцати лет, без сознания, дыхание поверхностное, пульс нитевидный, акроцианоз, локальные обморожения первой степени, подозрение на внутреннее кровотечение. Я машинально сглатываю, надеясь, что это поможет унять панику, девочку перекладывают с носилок на койку и я сходу тянусь за гипотермическими пакетами. У неё разбит затылок, вывихнуто плечо, а беглый осмотр добавил к общему состоянию разрыв влагалища вследствие изнасилования. Я до крови прикусываю язык, чтобы держать себя в руках, разрезаю на ней одежду, чтобы не провоцировать усугубление травм многократным переворачиванием, убираю подушки из-под головы ребёнка, кладу ей охлаждающие пакеты на нижнюю часть живота и под затылок, приподнимаю ей ноги, готовлю дицинон, физраствор и препараты железа и вызываю дежурного врача, чтобы он осмотрел пациентку и дал чёткие указания — поскольку я не имею права самостоятельно назначать медикаменты — и возвращаюсь к постели, чтобы повторно измерить частоту дыхания, пульс и давление. А они отсутствуют. Воспоминания смазанные и обрывочные, точно смонтированные неумелыми руками любителя. Я помню боль — судороги, электрическим импульсом прошивающие всё тело насквозь, до последней клеточки. Помню свой крик — оглушительный, отчаянный, словно вой искалеченного животного. Мне казалось, что кожа сплошь исходит гнойными язвами, а мышцы лоскутами отходят от костей, точно старая штукатурка от влажных стен. Я помню тот ужас, первобытный страх, калёным железом выжженный в подкорке, когда на кончиках моих пальцев вспыхнуло золотистое пламя артронной энергии. И через две недели у меня на руках уже была увесистая пачка наличных, поддельные документы, сумка с вещами и два билета до Нью-Йорка в одну сторону. Второй принадлежал Джеку. Я бы и рада сказать, что всего лишь ошиблась, недоглядела, что это смерть этой девочки не должна так сильно отягощать мою совесть. Да, в этом впору бы винить ублюдка, что набросился на неё, как зверьё, спровоцированный… даже не знаю, чем его могла спровоцировать десятилетняя школьница, но здешние мужчины обожали оправдывать насилие поведением своих жертв, и ничуть не терзались угрызениями стыда. Мне оставалось лишь мечтать о такой беспечности. Я взяла на себя ответственность за жизнь пациентки. Я должна была сделать всё возможное ради её спасения. И я не справилась. Моих сил не хватило даже на то, чтобы банально совладать с эмоциями — позор для моего рода. И — вот ирония — именно моё происхождение, особенность, заложенная в структуру ДНК, позволяющая нам восстанавливать тела и выживать в самых безвыходных ситуациях, стала причиной того, что вслед за девочкой на тот свет отправились ещё семнадцать человек. Безобидная для детей Галлифрея, но чудовищно опасная для вольного взаимодействия с земными телами, артронная энергия выжгла души из их тел, оставив лишь горсть обезображенных оболочек. У меня было два варианта: сдаться правосудию и позволить — как прежде — ставить над собой эксперименты, либо попросту исчезнуть с радаров. Сбежать и спрятаться. Как всегда. Никаких альтернатив. Люди устают надеяться. Вначале они подбадривают себя, что всё обязательно случится так, как они задумали, сила собственных убеждений толкает их вперед, и ноша кажется не такой уж тяжелой. Но рано или поздно тот, кто некогда шел с высоко поднятой головой, делая широкие уверенные шаги, начинает семенить и склоняться к земле под тяжестью своих же мечтаний, щедро разбавленных ядом сомнения. И мысль о том, чтобы сдаться, бросить всё к чёртовой матери, становится навязчивой идеей, бьющейся в стенках черепа миллионами крохотных молоточков, точно безжалостный приступ мигрени. Люди заживо хоронят свои самые заветные желания, потому что отчаявшийся однажды уже никогда не поверит снова. Люди сами убивают своё счастье. Присмотритесь к ним, загляните в глаза — там, за стенами неприступного каменного бастиона, спрятаны кресты похороненных надежд.